Биргитта никогда не встречала большей мямли и трусихи, чем Кристина. Смотреть тошно – эта паршивая мокрица была такая зашуганная, что не смела разговаривать в полный голос, – только шептала. А больше вообще молчала, только таращила на всех свои серые гляделки. Это же с ума сойти!
Она заслуживала трепки. И хорошей! Тогда вечером в понедельник ее всего-то что пихнули в спину, подумаешь! Ну шлепнулась на дорожку, чулок порвала.
Ничего. Что тут такого? А не будь размазней.
В доме Старухи Эллен девочек будили без четверти семь. Предполагалось, что и Биргитта нырнет в ненавистный халат и сунет ноги в тапки, – прежде она всю жизнь обходилась без всякого халата и тапок, на что они ей теперь? – и отправится на кухню. Там уже стояла у плиты Старуха Эллен – как обычно. Казалось, она там круглые сутки стоит и возится с кастрюлями. Налив поварешкой слюнявую овсяную кашу Биргитте в тарелку, она объяснила, что в этом доме не встают из-за стола, пока вся еда не съедена. Биргитта свирепо глянула на нее из-под челки, но ругаться не стала, она сразу поняла, что еда – это особая статья, что можно скандалить по поводу одежды, мытья и уборки кровати, но только не по поводу еды. Не то старуха наверняка огреет этой самой поварешкой. Так что слюнявую кашу Биргитта съела, но прежде высыпала на нее горку сахарного песка. Крыса завывала у нее в кишках, успев за два дня жизни у Старухи Эллен отощать и одичать. Биргитта плохо представляла себе, где добыть денег, чтобы ее накормить, она уже заглянула и в чулан, и под мойку, но не нашла ни единой бутылки. Придется придумывать что-нибудь еще.
Обе другие девочки уплетали кашу, словно лакомство. Эллен сидела возле Маргареты, которая явно ходила у нее в любимчиках. Кристина, сидя по другую сторону стола, одной рукой нервно возила пальцами по столу, пока другой зачерпывала кашу. Эллен подтолкнула к ней поближе плетенку с хлебом, они улыбнулись друг дружке. Странная это была улыбка, какая-то взрослая, словно Кристина не была такой же соплей десяти лет от роду, как Биргитта. Но притом вела себя Кристина, как маленькая. Положив ложку на тарелку, взяла булочку.
– Свежие? – прошептала она с бледной улыбкой, словно приклеенной к бледному лицу.
– Угу… – отозвалась Эллен. – Что, еще не остыли?
Кристина кивнула, Эллен положила руку на плечо Маргарете:
– А ты не хочешь булочку? Пока не остыла!
Та кивнула с полным ртом и потянулась к плетенке. Когда масло стало таять на теплой булке, она высунула язык, подлизала его, а булку намазала снова. Эллен рассмеялась и ущипнула ее за щеку:
– Дуреха!
Ага. Вот, значит, как следует себя вести в этом доме. Либо ластиться игривым котенком, как Маргарета, либо корчить из себя взрослую, как Кристина. А кроме того, лопать как можно больше.
Эти девчонки – предательницы. Эллен обеим никакая не мамаша, у них где-то наверняка остались мамы, а этим двоим до них и дела нет.
Но Биргитта не предательница. И никогда в жизни ею не будет.
Эллен невзлюбила Биргитту, ей вообще не хотелось, чтобы Биргитта появилась в ее доме. Это было заметно уже в первый день, когда старуха поволокла ее в подвал, в ванную, и так там терла, что едва кожа не слезла. И ни разу не улыбнулась, только морщила лоб, отрывисто командуя – повернуться спиной, вытянуть руки, – всюду норовила добраться. Биргитта говорила, что сама справится, что она, между прочим, привыкла мыться сама и ее не нужно купать, как маленькую, но на это старуха только фыркала и бурчала, дескать, ей-то кажется, будто Биргитта не мылась несколько лет. Но это была подлая ложь, в этом году Биргитта купалась совершенно точно. Один раз летом, когда сама ездила на пляж в Вараму и окуналась в Веттерн. Мало ли что – разве это дает старухе право тереть ее такой жесткой щеткой?
Эллен оказалась жутко злопамятная, она словно не могла простить Биргитте то, что случилось в первый день, когда Биргитта отказалась пить ее желтый море и обозвала его ссаками. После этого она ругала ее за все: за нечаянно разбитую фарфоровую статуэтку в столовой, за то, что слишком громко кричит и слишком быстро бегает, когда играет, за то, что не понимает, что нельзя ходить в грязной одежде и надо чистить зубы каждый божий день, – причем и утром, и вечером! А бывало, старуху до того разопрет собственная злоба, что кровь пойдет носом. Обеих подлиз это жутко колыхало – ну прямо конец света. Кристина мчалась на кухню, несла воду и мочила лоб Эллен, а Маргарета притаскивала вату, чтобы старуха запихнула себе в нос, и тут же лезла к ней на коленки. И обе девчонки пялились на Биргитту – будто это она виновата, будто из-за нее у старухи кровь носом пошла.