Маргарета ее будто не слышит и продолжает:
– Кто-то заявил, будто тебя избили и ты лежишь в Мутале в больнице на смертном одре. Что ты сказала, будто хочешь увидеться с нами в последний раз, и мы, естественно, помчались туда вместе с Кристиной. Такие мы легковерные. А когда выяснилось, что в больнице тебя нет, то весь остаток ночи мы тебя искали.
Она глубоко затягивается и закрывает рот, словно собираясь проглотить дым. Это ей не удается, он просачивается сквозь ноздри. Когда она снова начинает говорить, голос ее звучит мягче, кажется, она обращается уже к себе самой:
– Еще два часа назад я думала, что все это Кристинины штуки, но когда ты завела эту шарманку – какая ты больная – и ухитрилась снова провести меня, чтобы самой посидеть на солнышке, пока я пригоню машину, я все поняла. До меня быстро доходит. Пора, дорогая, менять методы. Невозможно один день жалеть тебя, потому что тебя избили до смерти, а на другой – потому что ты умираешь от цирроза печени. Мы же с Кристиной не полные идиотки.
Оторвавшись от дороги, она смотрит на Биргитту.
– Господи, – пожимает она плечами. – Ты пьешь и сидишь на дозе. Ты лжешь и воруешь. Ты занимаешься сбытом наркотиков и мошенничеством. Ты даже подложила пакет с собственным дерьмом на Кристинин стол. Надо же! Словно она тебя хоть когда-нибудь чем-нибудь обидела. А теперь нашла себе новое занятие – анонимные письма и таинственные телефонные звонки. Ты что, вообще никогда не повзрослеешь? – Она молча курит, часто и коротко затягиваясь, потом вынимает окурок изо рта и давит в пепельнице. – Я везу тебя в Муталу, потому что мне самой туда нужно – положить цветы на могилу Тети Эллен. Считай, что эта услуга – последняя. Потому что после того, как ты выйдешь из машины, я тебя больше видеть не желаю. Ты мне омерзительна.
Биргитта закрывает глаза. Она в ином времени и слышит иной голос, когда Маргарета наконец умолкает.
– Если бы ты вела себя как взрослая, с тобой и обращались бы как со взрослой, – сказала Марианна, положив белую ладонь на Биргиттин кухонный стол. Биргитта заплакала во весь голос, и самые настоящие слезы покатились по ее щекам.
– Но я же не виновата! За что меня-то наказывать? Это ведь Дог дрался, а не я!
Марианна наклонилась над столом и забарабанила костяшками пальцев:
– Насколько мне известно, Дог бил тебя, а не мальчика. Его будут судить – и за это, и за многое другое. Но не могли же мы допустить, чтобы мальчик остался один в пустой квартире, когда тебя увезли на неотложке, а Дога в полицейской машине? Сама понимаешь, мы вынуждены были о нем позаботиться.
Биргитта стукнула по столу кулаками:
– Но я хочу, чтобы его мне отдали назад! Это мой ребенок!
Марианна откинулась на спинку стула и покачала головой:
– Хватит, Биргитта. Это бесполезно. Сама подумай. Мальчику восемь месяцев, а весит он меньше четырехмесячного. Когда он попал в приемную семью, у него были синяки на бедрах и попка вся в язвах. Плюс обезвоживание организма. Это называется плохой уход, Биргитта. Халатность. Если не жестокое обращение. Приемная мама – медсестра, она опасается серьезных последствий и забрала его в больницу. Он все еще там, семья каждый день его навещает, а приемная мама вообще сидит там с ним целыми днями…
Биргитта запустила руку в волосы и дернула.
– Она не его мама, – каркнула она не своим, ведьминским голосом. – Пойми же ты, сука! Я его мама! Я! И больше никто!
У Марианны глаза были на мокром месте, даже в гневе Биргитта это заметила: в первый раз за много лет Марианна из комиссии по делам несовершеннолетних среагировала по-человечески, без этих паскудных нравоучений и нотаций. Открыв сумочку, она принялась копаться там, искать платок, а потом обернула им указательный палец – графиня вонючая!
– Они хорошие люди, Биргитта! Они его любят. Вы с Догом не удосужились ему даже имени дать, так что это пришлось сделать им. Мальчика назвали Беньямин.
Беньямин! И выискали же имечко! Его должны были звать Стивом. Или Диком. Или Ронни. Это они с Догом решили, еще когда она с пузом ходила. Может, они просто еще выбрать не успели – да какое собачье дело этой Марианне!
– Биргитта, дорогая моя. – Марианна приложила к носу платок. – Я понимаю, как ты огорчена и расстроена, но тебе всего девятнадцать лет – вся жизнь впереди. Пройдут годы, и ты все сама поймешь. Нехорошо, чтобы ребенок рос в атмосфере постоянных скандалов, а у вас с Догом в последний год, как я понимаю, появились сильные расхождения во взглядах. Кроме того… – Марианна понизила голос, подавшись чуть вперед и тихонько постучав по столу. – Кроме того, как я понимаю, ты иногда ездишь в Норчёпинг. В Салтэнген. Пошла по маминым стопам и в прямом, и в переносном смысле. Знаю – закон этого не запрещает, и тут наши социальные органы мало что могут сделать. Но оставлять грудного младенца одного более чем на сутки – это серьезное нарушение правил ухода и грубая халатность. А по словам соседей, ты поступала именно так всякий раз, когда уезжала в Норчёпинг. Так что мы просто были вынуждены вмешаться. Ради мальчика.