Она снова откинулась назад, сунула носовой платок в сумочку и застегнула ее. Вальс слез, стало быть, окончен, – она глянула на Биргитту совершенно сухими глазами и сказала:
– Оставь его в покое, Биргитта. С ним все будет хорошо. Ведь ты же не хочешь, чтобы с ним все было так же, как с тобой?
Биргитта ждала, что потом ее заметут, но менты отвезли ее вместо этого в дурдом в Вадстену. Драчливых баб в то время считали чокнутыми, не представляли себе, что девчонка в своем уме могла дать кому-нибудь в рожу. А Биргитта врезала Марианне как следует, повалила ее на пол прямо на кухне и то лупила, то плевала в физиономию. Говорят, после такой трепки старушенция ушла на досрочную пенсию и свалила из города. Очень может быть. Биргитта, во всяком случае, с тех пор ее ни разу не видела, и это просто отлично. Было бы отлично еще и удрать от этой лицемерной шкуры, Маргареты. Она тоже получит по морде, но на прощание и по-другому. Чистый маразм – лупить своего шофера посреди дороги. Зато от разбитых иллюзий иной раз больнее, чем от разбитой челюсти. Спросите Биргитту. Она знает. Она попробовала и того, и другого.
– Что ухмыляешься? – спрашивает Маргарета. – Я сказала что-нибудь забавное?
Биргитта барабанит пальцами по приборной доске, что-то напевая себе под нос. Сигареты лежат слева от Маргареты, до них можно было бы дотянуться, когда бы не ремень безопасности.
– Ты куда? – ошарашенно восклицает Маргарета, видя, как Биргитта расстегивает ремень. Биргитта не отвечает, а, преспокойно перегнувшись через руль, хватает желтую пачку. Маргарета тормозит так резко, что машину едва не заносит, ее голос перерастает в крик:
– Ты с ума сошла?
Биргитта по-прежнему не отвечает, а все так же спокойно усаживается и снова пристегивает ремень.
– Ты с ума сошла! Мы чуть в кювет не влетели!
Господи. Совсем спятила. Прямо истерика.
В пачке последняя сигарета, Биргитта зажигает ее и медленно, блаженно затягивается и одновременно, смяв пустую пачку, бросает на пол. Это сигнал: пусть Маргарета имеет в виду, что курево кончилось, пусть подергается…
– Да, – произносит наконец Биргитта и чуть потягивается. – Кстати, насчет анонимок… Я ведь тоже сподобилась. Кристина и мне прислала письмецо. Там даже ее имя стоит…
– Тогда какая же это, к чертовой матери, анонимка, – шипит Маргарета. – Анонимное письмо как раз тем и характерно, что не знаешь, кто его написал…
Свят, свят, свят… Дамочка уже зачертыхалась. Будь у Биргитты чем писать, она бы, может, нарисовала крест на крыше машины. Она поднимает палец и торопливо выводит им крестик на белой пластмассе, но Маргарета ничего не замечает, она буквально легла на руль и жмет на газ еще и еще. Теперь уже с гарантией за сто тридцать. Засекут менты – и все, прощай права! Первый раз в жизни Биргитта готова была отдать банку пива, а то и две, за то, чтобы на пути возникла полицейская машина.
– В данном случае и на анонимном письме может быть имя, – выговаривает она очень спокойно, старательно подбирая выражения, холодно и взвешенно, как обычно на суде. Жизнь ее все-таки кое-чему научила: в известных ситуациях чем ты спокойнее, тем сильнее сумеешь вмазать.
– Кристина не подписывала письма. Она не писала своего имени. Но письмо-то эта коза написала на собственном бланке!
Блин! Надо взять себя в руки. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох, сжимает кулак и несколько раз ударяет в оконное стекло.
– Ну? – отзывается Маргарета.
Что – «ну»? Биргитта, фыркнув, глубоко затягивается и выпускает дым в лицо Маргарете. Подействовало. На глазах у той появились слезы, она принимается отмахиваться. Чувствительная натура – по крайней мере, для курильщицы.
– Вижу, тебе прямо не терпится, чтобы мы загремели в кювет, – говорит Маргарета.
– Может, заткнешься, – отвечает Биргитта. – А то у меня живот дико разболелся от твоего собачьего тявканья…
Это правда. Чей-то коготь впивается в ее внутренности. Может, та старая крыса-сластена решила наконец разорвать ей кишки. Впрочем, последние тридцать лет Биргитта за сластями не ходила – крысины вкусы, видимо, менялись в ту же сторону, что и Биргиттины…
– Как ты только можешь, – снова начинает Маргарета. – Я ведь на твои штучки больше не поддамся. Ты что, не понимаешь?