Дорога впереди сузилась и стала темнее, с обеих сторон подступает лес. Скоро опять посветлеет, лес отступит, открывая равнину, а дорога станет шире. Тогда уже Мутала будет совсем близко. Биргитта может позволить себе заглотнуть все, что осталось от якобы пива, потому что скоро уже дом, а там она уж достанет настоящего пивца из своей заначки.
– Значит, у Эллен был собственный ребенок, – качает головой Маргарета. – Не может быть. Она никогда ни единым словом об этом не упоминала… И никто не говорил.
– Мало ли что, – роняет Биргитта, вглядываясь в лес на обочине, там под деревьями все еще белеет снег. – Но тем не менее ребенок у нее был. И она его бросила.
Маргарета, закусив губы, молча мотает головой. Когда она наконец открывает рот, из нижней губы сочится кровь.
– Он ведь мог умереть, – говорит она, поспешно облизнув губу. – При таких серьезных увечьях.
– Мог, но не умер, – отвечает Биргитта. – Хуго умер, а ребенок – нет.
Снисходительно глянув на Биргитту, Маргарета прибавляет скорости.
– Ты и это знаешь?
Биргитта кивает, утирая рот. Еще бы. Она знает.
– Я даже знаю, как ее зовут.
Но Маргарета не спрашивает об имени, а, сунув в рот сигарету и шаря в поисках зажигалки, жмет на газ. Дело принимает опасный для жизни оборот, и Биргитта приподнимается и зажигает ей сигарету – исключительно ради самосохранения. Не очень-то заманчиво разбиться в лепешку о сосну теперь, когда уже так близко родимый дом. И совсем скоро она свернется калачиком у себя на матрасике в блаженной темноте. Надо будет снова прицепить на окно одеяло, которое Роджер вчера сорвал. Когда поцапались. Темно будет, конечно, но Биргитта не намерена вставать с восходом солнца. Она будет спать, и спать, и спать – несколько дней напролет.
А сейчас она рада, что мрак уже рассеивается, что лес на равнине расступился – значит, Мутала совсем рядом. Биргитта откидывается на спинку сиденья. Она устала. Очень устала. Она отключится прямо сейчас.
Она открывает глаза в тот момент, когда мимо проносится старое здание Народного дома, и сразу тянется за пивной банкой, чуть встряхивает ее, проверяя, остался ли глоточек. Остался. И не один – в банке слышится весьма многообещающий плеск.
– Теперь надо будет взять влево, – говорит она, вытирая губы после первого глотка. – Только не тут. А на Шарлоттенборгсвеген. Я живу в Шарлоттенборге.
Маргарета не отвечает. Пока Биргитта спала, она снова успела скорчить спесивую мину и сидит теперь, задрав нос и не шевелясь. Фу-ты! Что ж, позабавимся напоследок, прежде чем расстаться на вечные времена.
– Твое здоровье, сестренка. – Биргитта поднимает банку с пивом, повернувшись к Маргарете. – Как же будет здорово – больше с тобой не встречаться. Да налево же, поворачивай!
Но Маргарета, пропустив левый поворот, гонит все прямо и прямо. Блин! Биргитта лупит кулаком в приборную доску. Вот уж не надо ей таких фокусов, теперь, когда дом уже рядышком!
– Ты забыла повернуть, дурында!
Маргарета, повернув голову, взглядывает на нее:
– Нет. Я ничего не забыла.
– Как это? Я-то ведь в Шарлоттенборге живу, а он слева. Чего это ты удумала?
Тут Маргарета стремительно поворачивается к ней и улыбается – почти ласково:
– Да, но мы едем не к тебе домой. Мы направляемся в Вадстену. Я думаю, Кристине стоит услышать твой рассказ. А тебе – хоть разок ответить за свои слова.
Похищение. Самое настоящее!
Биргитта дергает ручку, когда Маргарете приходится затормозить на светофоре, но дверь не открывается. Маргарета нетерпеливо жмет на газ, и мотор отвечает долгим низким рычанием. Она даже не смотрит на Биргитту.
– Не дергай ручку, – бросает она. – Сломаешь. Двери я заблокировала, так что ты все равно не выйдешь.
Наконец дают зеленый, и машина трогается. Маргарета, похоже, помнит дорогу, и, кстати, теперь она уверенно поворачивает налево. Ничего удивительного. Когда-то она ходила по этой дороге в школу. Дом Эллен отсюда совсем близко.