– Заходи. Не стесняйся, – повторила сестра Инга и взяла ее за руку. – Это просто моя невестка. И она очень милая…
Но Кристинина рука безвольно выпала из ее руки – такая мягкая и податливая, что удержать ее не удавалось. Девочка стояла оцепенев на садовой дорожке и словно не слышала. Потому что вот оно – свершилось, наконец она попала в свою фотографию. Этот черно-белый сад каждым своим оттенком походил на черно-белый мир, созданный в ее воображении. Все совпадало: рассветные сумерки и белая дымка, черные силуэты фруктовых деревьев на сером небе и тающая морозная глазурь на газоне. Это был сад для таких, как она. Садик для зимней принцессы.
Сестра Инга схватила ее за руку и потянула за собой:
– Ну пойдем же! Тебе нечего бояться…
Лестница оказалась огромной. И каменной. Совсем непохожая на деревянную лесенку веранды детского дома. Она не дрожала, когда ставишь ногу на ступеньку, а лежала тяжело и несокрушимо, как гора, ждущая восхождения. И свежевыметенная: след метлы виднелся на кучках снега по обеим сторонам кирпичных ступеней.
Сестра Инга позвонила в дверной колокольчик и открыла дверь, втолкнув Кристину впереди себя на маленькую лестничную площадку. Тут тоже все было из камня: пол – из серого, блестящего, а стены – из бледно-зеленого и пористого. Было похоже на больницу – на маленькую каменную больничку.
Сестра Инга поспешно стянула с себя бахилы – грязные резиновые чехлы, защищавшие ее туфельки на высоких каблуках от слякоти предзимья, и помогла Кристине снять резиновые сапожки. Потом громко постучала в коричневую дверь и открыла ее.
– Эй! – прокричала она в глубь квартиры. – Привет!.. Есть кто дома?
От звука, донесшегося из-за двери, Кристину передернуло. Сигнал точного времени по радио и шипение сковородки. Эти звуки она научилась ненавидеть еще на кафельной детдомовской кухне – звуки тревоги и спешки. Звуки, такие же тошнотворные, как комковатое порошковое молоко в детдомовской кружке из нержавейки.
Но здесь радио поспешно выключили и сняли сковородку с огня, здесь освободилось пространство для человеческих голосов.
– Она почти ничего не ест. – Сестра Инга отвела со лба Кристины упавшую прядку волос, потом расстегнула заколку и заколола снова. – И не говорит. Вообще не издает ни звука, только плачет…
Женщина по другую сторону стола секунду пристально смотрела в серые Кристинины глаза.
– Да-да, – сказала она. – Ну ничего. Болтовни на свете и так хватает…
Сидевшая рядом с ней девочка поспешно прижалась щекой к ее плечу.
– А сама-то болтаешь, Тетя Эллен. Ты все время болтаешь…
Эллен кончиками пальцев ухватила ее за нос.
– Ой, – сказала она. – У Маргареты опять нос мокрый!
Девочка хихикнула и отхлебнула большой глоток молока из своего стакана. Она съела одиннадцать тефтелей, Кристина сосчитала. Одиннадцать! Однако еще целая гора тефтелей возвышалась в большом салатнике на кухонном столике. Сама она съела только одну, прежде чем решительно, как всегда, отложить прочь вилку, приготовившись к привычным увещеваниям сестры Инги. Лишь в одном пункте она дала слабину: выпила почти целый стакан молока. Потому что молоко было настоящее, это сразу чувствовалось, а не комковатый порошок, разведенный водой из-под крана.
– Надеюсь, вы не против, – сказала сестра Инга, – что мы вот так заявились? Но на Рождество осталось только четверо ребятишек, и мы решили закрыться, а их взять с собой. Заведующая взяла двоих, и по одному мы с Бритой… А то в этом году у нас бы никакого Рождества и не было.
Она замолчала и разок погладила Кристину по голове.
– А она такая славная, с ней не будет никаких забот…
Эллен чуть улыбнулась, – Кристина успела разглядеть ее цветастый халатик и белые руки, грузно лежавшие на столешнице.
– Да какие там заботы, – сказала она. – Никаких забот…
Позже в тот день Кристина сидела одна в гостиной Тети Эллен. От жесткого, в узелках, ворса диванной обивки чесались ляжки – на Кристине не было трико, которое закрывало бы кусочек кожи между краем чулка и трусами.
В доме было совершенно тихо. Сестра Инга и Маргарета уехали на рынок за елкой, они уговаривали и Кристину поехать с ними. Но та упрямо качала головой и сделалась такой вялой и неуклюжей, что сестре Инге даже не удалось надеть на нее пальто.