Сверре выпил еще и почувствовал, что качается за столом, будто плывет. Младшая сестра быстро это заметила и потащила его в коридор, в туалет, где банковской карточкой сделала пару щедрых кокаиновых дорожек.
– Хорошая штука, Сверре. Особенно для тебя в твоем состоянии. Это приказ.
Через бумажную трубочку он вдохнул порошок, в носу онемело, но в голове прояснилось, и, вернувшись в столовую, он снова стал пить, с кокаином можно было пить дальше, он ведь как чистый авиационный бензин.
Ханс встал и постучал по хрустальному бокалу. Откашлялся.
– Н-да, мне часто выпадает подводить итоги, – сказал он. – Но спасибо надо сказать не только Улаву за красивое колониальное ружье, которое он так щедро нам преподнес, – мы должны поблагодарить и Андреа Фалк, здешнюю представительницу вкуса и гедонизма. Твой жареный поросенок тает во рту, как масло…
– Трехнедельный младенец! – перебил Эрик Фалк. – Вот что вы едите. Если бы вы хоть посмотрели те же фильмы, что и…
– …сегодня мы обойдемся без доклада из Университета Ютуб, Эрик, – снисходительно перебил Ханс и продолжил дифирамб в честь Андреа и хозяев. – Вечером накануне поединка надо вкусно поесть, и этим искусством наши дорогие эстланнские Фалки владеют превосходно… Некоторые здесь знают, что я достиг возраста, когда равно смотришь и назад, и вперед. Вот почему я в сотрудничестве с молодым талантливым биографом решил рассказать о своей жизни и обо всем, в чем мне довелось участвовать, а это немало.
Тут Сверре посмотрел на Сашу, которая не поднимала глаз от белой скатерти. Сам он чувствовал, что не мешало бы добавить «бензину», но Андреа не делала поползновений встать.
– Биография, конечно, будет без прикрас, – продолжал Ханс, – это я вам обещаю. Если что-то правда, пусть он об этом напишет, даже если и выставит меня в неприглядном свете. Как я понимаю, мой биограф просил и вас внести свой вклад. Надеюсь, вы пошли ему навстречу. Мы все не без греха, однако честность помогает достичь мира в семье, я всегда так считал.
Он вздохнул, отпил из бокала.
– В этой связи мне хотелось бы сказать несколько слов о человеке, который займет в биографии более важное место, чем кое-кто думает, и которого, увы, с нами уже нет… Вера, милая Вера, – тихо сказал он, меж тем как Улав встревоженно заерзал на стуле. – Вера сыграла решающую роль в жизни большинства из нас. И в моей тоже. Воодушевила меня, когда я был молод, тогда она провела в Хорднесе целую зиму, писала у нас свою повесть о «Принцессе Рагнхильд», пока у нее не отняли все.
Он сделал паузу, и Сверре заметил, что отец посерел лицом.
– Да, отняли. Все отняли. Ее предали и власть имущие, и те, кто по идее был ей ближе всех. – Он обвел взглядом ословскую родню. – Вера вас не простила.
– Остальное подождет до завтра, – перебил Улав. – Будет достаточно времени для твоих творческих рассказов.
– Нет, не подождет, – ответил Ханс. – Ведь именно я хорошо ее знал. Все последующие годы я навещал Веру. Сначала в Блакстаде, потом на Обрыве. Я слушал ее рассказы. Да, порой они звучали безумно, эти истории о призраках с затонувшего парохода, которые являлись в туннелях Редерхёугена. Она говорила о няне, погибшей в крушении и блуждающей теперь в темных коридорах под Редерхёугеном с маленьким плачущим Улавом на руках. Вот что она рассказывала, а вы не желали слушать.
– Думаю, пора подавать десерт, – сказал Улав и хлопнул в ладоши.
– Пока еще не пора, – сказал Ханс. – За два дня до смерти Вера позвонила мне. Подробности нашего разговора я до сих пор никому не сообщал, но, если коротко, она сказала, что хочет передать… точнее говоря, вернуть нам… усадьбу Хорднес. У нее была еще какая-то важная информация, которой нельзя было поделиться по телефону, но которая могла представить проблему наследства в новом свете. Да, можешь скептически смеяться, Улав, но мой биограф поможет мне разъяснить как раз этот вопрос. – Ханс поднял вверх палец, словно стародавний сказочник. – В смысле, если мы не сумеем разобраться в нем на этом неформальном семейном совете.
Сверре допил бокал.
– Знаешь, Ханс, я с тобой согласен. – Улав любил вывести противника из равновесия неожиданным предложением. – Не будем откладывать до завтра. Давайте проведем этот треклятый совет прямо сейчас. Послушаем, что ты имеешь сказать.
Саша наблюдала за этой сценой с растущим неудовольствием. Какой стыд, идиотское фалковское ружье, прислоненное сейчас к комоду под портретом в золотой раме, под серьезным взором Теодора Фалка, и Ханс, открыто выставляющий себя на посмешище перед большой семьей, – все настолько безнадежно, что здесь определенно таится нечто другое. Она сама лишь пригубила вино, а вот взгляды брата и сестры давно уже осоловели, стали расплывчатыми, как и у большинства бергенцев.