При каждом шаге мне приходится ступать на всю ногу, чтобы не упасть. Переборки между машинным отделением и коридором во многих местах рухнули. Воздух тяжелый и горячий, как на пожаре.
Он должен быть в каюте. Улав, мой сынок, он родился такой маленький, всего 2,7 килограмма. На прошлой неделе он впервые улыбнулся. Улав, где же ты?
Машины пыхтят медленнее, замолкают.
Пароход «Принцесса Рагнхильд» тонет, а мой сын пропал.
На следующий день после катастрофы я паромом переправилась через Вест-фьорд в свои родные места. Куда мне иначе податься? У меня ничего не осталось. Все пропало, все на морском кладбище. Небеса рухнули, море затопило землю и истребило почти все живое, я плыла в крошечной щелке меж стихиями, словно в воздушном кармане в коридоре тонущего корабля.
Передо мной поднимались горы Москенеса, мы причалили в маленькой бухточке, там, где церковь. Все по-прежнему – кричали чайки, дома на сваях спокойно стояли в воде, пахло рыбьими потрохами и морской солью. И все по-новому.
Я шла по дороге, огибающей бухточку, мимо лодочных сараев, мимо складов, мимо изумленных местных, которые отступали в сторону при виде женщины с безумным взглядом, шла к Сёрвогену – и через несколько минут постучала в дверь швейцарского дома-шале с гравированной латунной табличкой, которую так хорошо помнила: «Шульц».
– Вера! – ахнула учительница Шульц, открыв дверь. – Господи, что случилось?
Ответить я не смогла, но учительница, женщина умудренная, поняла, что дело серьезное, когда я, перешагнув через порог, рухнула на оленью шкуру возле камина и отключилась. Она не стала меня поднимать, только укрыла. Испуганная девчушка пряталась за ее юбкой. Малышка Эльса, ей было всего три года. Я спала долго, до середины следующего дня.
Секунда, когда я проснулась, но еще не вернулась к реальности, была единственным счастливым мгновением. Едва я глянула на бурное море и серое небо, весь мир вокруг посерел.
Доктор Шульц тоже вернулся, дал мне успокоительное, я стала вялой и сонной, боль на время отпустила, и я спряталась в том мире, где еще ничего не случилось, где пароход не потерпел крушения, где мне не пришлось бежать, где не было войны, где мама не умерла, а отец не пропал.
В эти первые недели малышка Эльса каждый вечер приходила в гостевую комнату. Сидела на полу, играла в куклы, а через некоторое время стала гладить меня по волосам.
Зима пришла на Лофотены поздно, и той осенью 1940-го я начала в поисках продуктов наведываться в Сёрвоген и в окрестные горы. Йертруд выращивала лук и картошку, и если прибавить сюда зайчатину и рыбу из Вест-фьорда, то питались мы лучше, чем большинство в стране. И какой же у меня был аппетит! Первые недели после крушения я почти ничего не ела, а теперь уминала блинчики на завтрак и рыбу на обед.
Однажды Йертруд посмотрела на меня и сказала:
– Ты ешь как лошадь, Вера.
– Надо наверстать потерянное.
– Ты уверена, что не беременна?
– Беременна? Ты с ума сошла!
Но аппетит никак не унимался, а вскоре меня стало тошнить по утрам, грудь налилась, навалилась усталость, которой конца-краю не было. Зимой 41-го живот округлился. Сомневаться не приходилось.
Июльским вечером 1941-го, когда фьорд был гладкий, как зеркало, а над островом сияло солнце, я лежала дома в мучительных схватках в окружении доктора Шульца, игравшего роль повитухи, Йертруд и малютки Эльсы, которые держали меня за руки. Родила я здорового мальчика и назвала его Улав.
Другой возможности не существовало.
Через несколько дней я было пошла в церковь, чтобы окрестить ребенка и записать в церковную книгу, но перед дверью остановилась.
Вернулась обратно, в дом Шульцев. Немногим позже мне переслали из Бергена изначальную метрику Улава, датированную июлем 1940-го.
Я работала – присматривала за Улавом и Эльсой. Жили мы отдельно, в другом доме, который у Шульца стоял прямо возле могучей Бунессанды. Бодрые, сильные, проворные, ни малейшей анемии, от которой страдали южане. Улав подрастал быстро. В шесть месяцев уже ползал и еще до года сделал первые шаги от стены дома до небольшого амбара.
Я была на судне, унесшем с собой на дно весь мой мир, но никогда об этом не рассказывала. В те времена подобные события не прорабатывали с психологом, о них не говорили, о них молчали. Тут были и свои преимущества. Жизнь продолжалась, зиму сменила весна, потом лето – на севере шутили: оно аккурат выпало тогда на пятницу, – а за летом пришла осень с ее ветрами и потемками. Так шли военные годы.
Однажды в начале весны 1944-го ко мне в комнату зашла Эльса. В школу она пойдет на будущий год, но читать уже научилась. Улав спал в соседней комнате. Она стояла в ночной рубашке, личико серьезное, умное. В руках лист бумаги. На миг я оцепенела и едва не задохнулась. Метрика.