Под вспышки и бурные аплодисменты Саша поднялась на подиум, чувствуя, как по жилам струится адреналин.
– Моя мантра как шефа САГА такова. Кто мы? Кто мы как нация и как отдельные люди? Лишь немногие места столь ярко характеризуют норвежскую идентичность, как побережье и чудесные острова Лофотенов и Вестеролена, и точно так же нет другого места, которое наложило бы на мою семью больший отпечаток, чем этот район моря. Здесь – морское кладбище. Здесь во время крушения сгинул в пучине мой дед Тур Фалк, здесь отважный шкипер Кнут Иннергорд и его команда спасли из воды сотни замерзающих людей, совершив один из величайших подвигов за все годы войны. Одним из спасенных был мой отец, Улав… – Саша указала на Улава. – Будь добр, вернись сюда.
Улав вяло попытался протестовать, но публика свистела и топала, так что в конце концов он, махая рукой, под бурные аплодисменты поднялся на возвышение.
– К счастью, ты уцелел при крушении, – серьезно сказала Саша, повернувшись к отцу. – С тех пор как учредил САГА, ты вошел в историю нашей страны. И делал все, чтобы защитить ценности, которыми мы дорожим, – защитить от радикальных сил, во имя свободы и демократии. Будущее, как говорится, предугадать трудно. Но я, дорогой Улав, обещаю продолжить твою работу. С врагами демократии и свободы мы будем бороться всеми средствами, какие у нас есть. Ибо это ценности, стоящие превыше всего. Потеряв свободу, мы потеряем и все остальное. Я посвящу свою жизнь борьбе за то, во что веришь ты.
Ей показалось, что в уголке его глаза блеснула слезинка.
– Не знаю, что я могу дать человеку, у которого есть все и который так много пережил, – продолжала Саша. – Впрочем, кажется, я знаю ответ. Вот переплетенный в кожу экземпляр рукописи твоей матери – «Морского кладбища»!
Зал взорвался аплодисментами и бурей вспышек, когда она вручила отцу книгу. Эпилога в ней не было.
После выступления Саши на прогулочной палубе состоялся прием. Ханс Фалк прокладывал себе дорогу среди важных особ, которые пили шампанское и болтали-злословили. Нет бóльших лицемеров, чем эти люди, которые летают по всему свету бизнес-классом и получают миллионные гонорары, но одновременно читают простым людям нотации, что их дизельные автомобили и гамбургеры на гриле отравляют весь земной шар. Где бы он ни был, всюду встречал он этих випов с двойной моралью. Джеффри Сакс, Том Фридман, Шерил Сэндберг, Стивен Пинкер… Во всей этой деятельности сквозила фальшь. Он отчетливо ее чувствовал, когда сам выступал с докладами о храбрых курдских женщинах, борющихся против ИГ. Это была не реальность, да, не реальность, как она есть, но реальность, какую кому-то хотелось видеть.
Судно прошло по фьорду в узкий пролив Рафтсунн на Лофотенах. Ханс перегнулся через поручни. Судно медленно поворачивало направо. Важные шишки толпились на палубе, любовались потрясающим зрелищем: горы круто обрывались в объятия фьорда.
Элегантная спортивная женщина лет сорока стала у поручней рядом с ним.
– Сири Греве, рад тебя видеть! – воскликнул Ханс.
– Есть минутка?
– Поколения приходят и уходят, а ты остаешься. Стойкость семейства Греве мне всегда импонировала.
– Слушай меня внимательно, – сказала Греве. Светская болтовня ее явно не интересовала.
– Почему?
– Вот поэтому. – Она незаметно достала из кармана блейзера конверт. – Я подписывала завещание Веры Линн как свидетель. Второй свидетель, издатель Юхан Григ, несколько месяцев назад скончался. У меня на глазах Саша Фалк сожгла завещание, и я отказываюсь далее участвовать в том, что творит семья Фалк. Саша показала себя еще более безжалостной, чем ее отец. Здесь копия.
Перед ними раскинулось устье Тролль-фьорда, с горами, вздымающимися по обе стороны буквой V, и высокими снежными вершинами. Корпус судна резал водную гладь, полуночное солнце озаряло вершины.
Ханс повернулся и зашагал по коридорам, назад в каюту.
Войдя, он бросил пиджак на приготовленную постель. Интуитивно он понимал, что это изменит курс его жизни, как тогда, зимой 1970-го, в Хорднесе с Верой или страшной сентябрьской ночью 1982-го в Бейруте. Да, именно так. Он открыл в телефоне фотографию, старую фотографию, которую он сумел сберечь и отсканировал, единственную их фотографию вдвоем. Он стоял, гордо склонясь над деревянной койкой. На койке лежала Муна Хури, с тем усталым и счастливым выражением лица, каким отличаются только что родившие женщины. Она прижимала к себе новорожденного малыша с зелеными глазами. Хансов первенец. «Его имя будет Яхья», – шепнула мать. Так по-арабски называют Иоанна Крестителя, а по-английски его зовут Джон.