– Совершенно верно. Я встретился с ним здесь, в городе, и он сказал, что деньги будут при одном условии. Я должен организовать пистолет и положить его в банковскую ячейку в Эрбиле. «Ладно, – сказал я, – сделаю».
– Кто это был?
Майк заложил руки за голову и долго смотрел на Ханса.
– Не скажу. Но я знал его по армии. Закавыка в том, что парня, забравшего пистолет, немногим позже задержал соседний курдский отряд, на ничейной полосе у фронта. Они потолковали с контактами в норвежской разведке, и те сказали, что он известный джихадист, бывший «морской охотник», переметнувшийся к террористам. Но это полная чушь. Норвегия послала оперативника убивать джихадистов, а потом бросила его на произвол судьбы.
– Откуда вам это известно? – спросил Ханс, которого не оставляло ощущение, что разговор вот-вот примет совершенно новый оборот. На Ближнем Востоке так бывает часто: здесь земляки открыто говорят о том, о чем на родине и заикнуться нельзя.
– Курдский отряд, задержавший его, сразу конфисковал оружие, которое было при нем, – сказал Майк. – Оно имело тот же серийный номер, что и пистолет, который организовал я. Я проверил и попытался вызволить парня, но его уже забрали американцы. Они всегда так действуют. Используют тебя, когда им выгодно, а потом бросают в беде.
Ханс задумчиво обвел взглядом голое обшарпанное помещение.
– Кто «они»?
– Вы же знаете, – спокойно ответил Майк, – если работаешь на Пешмерга, часто пересекаешься с западными спецназовцами и людьми из разведки. Англичанами, французами, американцами и прочими. Им нужна информация о террористах ДАИШ из их собственных стран, и обычно они не скрывают, что планируют их обезвредить, то есть убить. Мы, норвежцы, таких вещей не говорим. Мы-де только бурим колодцы и строим школы для девочек. Но вообще-то действуем в точности, как другие, – убиваем террористов, просто политически это у нас неприемлемо. Думаю, брошенный оперативник работал для Норвегии на свой страх и риск. Чтобы нельзя было отследить его связь со властными структурами. Но доказательств у меня нет.
– Я знаю этого парня, – сказал Ханс. – Он вернулся в Норвегию. Но мне надо знать, кто тот человек из армии, с которым вы встречались.
– Так дело не пойдет. – Майк покачал головой. – Пусть парень приедет сюда, ко мне. Я все расскажу.
В этот миг послышался резкий, пронзительный свист, а секундой позже стены содрогнулись от грохота неподалеку, посыпалась штукатурка, ножницы и скальпели заплясали на передвижном столике возле койки.
– Артиллерия! – крикнул Майк, вскочил и заковылял прочь от палаты по коридору.
Ханс поспешил следом, а норвежский курд крикнул:
– Надо переправить младенцев в бомбоубежище!
Свист и громовые раскаты подступали все ближе, будто недоумок-великан растаптывал дома наверху. Стены дрожали от жуткого грохота.
– Сюда! – крикнула норвежская медсестра, одной рукой она прижимала к себе плачущего младенца, а другой катила больничную койку.
Бетонированное убежище вмещало примерно десяток коек. В углу стоял агрегат аварийного электропитания. Пахло дизельным топливом. Майк сел у стены и застыл неподвижно.
Крик матерей смешивался с тонким, пронзительным плачем младенцев. Ханс руками показывал дорогу, в воздухе висела туча пыли, обмазка стен дождем сыпалась на пол, свет под потолком замигал, потом совсем погас, и стало темно.
Взрыв грянул прямо над головой, все вокруг затряслось, как самолет в сильной турбулентности, местные медсестры, воздев руки, молились Аллаху.
Затем – полная тишина.
Только затихающий вдали рокот бомбардировщиков.
– Думаю, на сегодня ДАИШ отбомбилась, – сказал Майк.
Ханс кивнул:
– Похоже на то.
– Теперь понимаете, о чем я? – задумчиво обронил Майк. – Их надо уничтожить, всех до одного.
Глава 18. Папа стоял у руля слишком долго
Из своего домика Саша видела, что девочки играют под кухонным окном. Она выложила на стол файл с документами и через родственный чат послала сообщение:
«Встретимся сейчас? Надо поговорить о бабушке».
Она рано стала матерью, сначала родилась Камилла, а через два года – Марго. Возможно, оттого, что говорила о детях меньше своих подружек, Саша всегда считала себя компетентной матерью. Хотя она любила дочек больше всего на свете и не раздумывая отдала бы за них жизнь, но думала она о материнстве всегда как об обязанности, о долге, о способе продолжения рода. Конечно, несколько лет полностью прошли в тумане грудного вскармливания и недосыпа – ведь Саша была категорически против нянек, услугами которых здесь пользовались все, – но те времена уже миновали. Страх за детей мало-помалу отпускал. У девочек выпали молочные зубы, они начали задавать вопросы о смерти и вселенной, о своем месте в мире.