Друзья и враги нередко считали Улава человеком рисковым, однако в своей стратегии он риск терпеть не мог. Само по себе задание, выполненное Бергом, было сопряжено с огромным риском, но между исполнителем и САГА была выстроена многослойная защита из промежуточных инстанций-посредников, при всем желании концов не найдешь.
Мартенс Магнус кивнул.
– У нас все под контролем.
С самого начала САГА сотрудничала с властями и разведкой. Конечно, куда проще быть обычными капиталистами и заниматься помпезной благотворительностью, приличествующей статусу подобных фондов, но Улав чувствовал бы себя глубоко несчастным. В годы холодной войны САГА и Редерхёуген входили в состав Stay Behind, потому что интересы нации требовали готовности дать отпор в случае вторжения коммунистов. А теперь сотни молодых норвежцев уезжают за рубеж служить террористическому Исламскому государству, и в национальных интересах ликвидировать таких людей прежде, чем они навредят Норвегии. Это их заветный замысел, его и М.М., их SB 2.0. Улав не сомневался в своей правоте, независимо от того, как смотрят на это политики.
Здесь, в столовой, за бокалом вина, пока М.М. на другом конце стола размышлял о своем, собственная историческая миссия виделась Улаву яснее, чем когда-либо: защищать Норвегию любыми средствами. Звучит судьбоносно и претенциозно. Но это правда.
Андреа подала десерт, нежное суфле на старом, черством рождественском кексе, который так благоухал изюмом и кардамоном, что замученный, усталый Улав едва не прослезился.
– Кстати, Сверре, похоже, сверхмотивирован для задания в Афганистане, – сказал Улав, которому не терпелось уйти от тягостной темы. – Спасибо, что ты раскрыл перед ним двери.
– Идея была твоя, Улав, – улыбнулся М.М. и поднял бокал. – За Сверре. И за нашу дружбу.
Улав смущенно хмыкнул.
– Папа? – Андреа стояла на пороге, в черной куртке и кепи. – Я ухожу.
– Погоди минутку, дорогая, – сказал Улав.
– Что такое? – Она покраснела.
– Можешь стать кем угодно. – Он крепко обнял ее. – Кем угодно.
Андреа вышла. После предательства Саши он чувствовал, как дорогá ему младшая дочь, ведь, к счастью, она не отмечена тем же проклятием, что Вера и Александра.
– И последнее. – М. Магнус вдруг словно бы немного смешался. – Оказывается, «Издательство Григ» подписало договор на биографию Ханса Фалка.
– На биографию Ханса? – фыркнул Улав. – В таком случае придется отменить семейный запрет на беседы с журналистами. Впору самому рассказать этому автору кой-какие истории про Ханса.
– Как твой друг я не уверен, что это хорошая идея, – серьезно отозвался Магнус. – Потому что биограф, который собирает материал, беседуя с членами твоей семьи, не кто иной, как Джонни Берг.
Глава 22. Ты же Фалк
Саша начала ежедневные тренировки. Совершала долгие пробежки вдоль фьорда, заканчивая их серией упражнений, укрепляющих основные мышцы. Когда жена начинает подобные штуки, любой муж должен бы сообразить: что-то всерьез не так, – но Мадс вообще ничего не замечал. И его безразличие действовало на нее как вызов.
Чем больше она размышляла о том, что Мадс и брат с сестрой стали на сторону отца, тем больше ее обуревала злость. Ее всегда упрекали в злопамятности, но тут речь все же шла не о пустяке, этот вопрос касался самой сути их семейной системы ценностей. С бабушкой обошлись несправедливо, и никто не осмеливается коснуться этой темы. Трусы они, вот кто.
Она съездила в Литературный дом послушать выступление Ханса Фалка, он говорил о войне и феминизме на Ближнем Востоке. В до отказа переполненном зале – народу собралось столько, что доклад пришлось транслировать на экранах по всему дому, – он рассказывал о ситуации в Курдистане и о борьбе против ИГ.
Атмосфера была наэлектризованная, как на собрании свободной церкви, где истерически стремятся пробудить веру. Из семьи, конечно, больше никто не присутствовал. Улав наверняка предпочел бы завербоваться добровольцем на войну, чем сидеть в зале, где Ханс Фалк принимал овации за свой «необычайный гуманитарный героизм», как, представляя его, выразился огненно-рыжий глава Литературного дома.
Потрясенная публика с замиранием сердца слушала рассказ о девочках-подростках, которых похищали и продавали на мосульских невольничьих рынках в сексуальное рабство богатым арабам Персидского залива; лишь немногим удавалось бежать.
– И эти женщины, – говорил Ханс, – пережившие ужасы, какие мы едва ли способны себе представить, составляют теперь передовые отряды в борьбе против террора, против варварства. Они сражаются за собственную свободу и за свободу всех женщин региона. Героизм – недостаточно сильное слово, чтобы описать мое уважение к этим женщинам-солдатам. Одна из них умоляла меня: «Нам нужна помощь! Мир должен знать!»