Саша заметила, что возле столика Джонни стоит чемоданчик. Куда он собрался?
– У меня есть кое-что, что вы наверняка захотите прочитать.
– Что же именно?
Он вынул из пакета большой конверт.
– Я навестил Юхана Грига. И он дал мне вот это.
Джонни открыл конверт и выложил перед ней пачку машинописных страниц.
Саша была настолько ошеломлена, что уставилась на стену с фотографиями футболистов. Как вышло, что манускрипт добыл он, а не она?
– Спасибо, – сказала она, пытаясь взять себя в руки. – Прочту сегодня вечером, а завтра свяжусь с вами, обсудим, что делать дальше. – Она заметила, как педантично звучал ее голос. – Но гарантирую конфиденциальность и вознаграждение…
Задиристо глядя на нее, он покачал головой:
– Вы всерьез думаете, что дела делаются только так, а?
– Речь идет о моей семье.
– Перед вами, – он щелкнул пальцем по бумагам, – не вся рукопись. Григ не дурак. Это первая часть. Содержащая, как он выразился, «оскорбительные утверждения касательно поименно названных лиц». Штука в том, что Вера рассчитывала подкрепить эти утверждения письмами и документами из частного архива «Ганзейской пароходной компании» в Бергене.
Архив хранился в Фане, в старой усадьбе Фалков, где жил Ханс. Теперь Саша поняла, почему Вера работала над книгой в Бергене. На самом деле она искала «оружие».
– Уговор простой, – продолжал Джонни. – Мы находим документацию, вокруг которой выстроена рукопись, и получаем от Грига остальное. – Он достал из кармана два билета. – Поезд отходит через четверть часа. Рукопись прочтем по дороге. У вас отдельное спальное купе.
– Мы? – повторила она и как-то странно посмотрела на него.
Сесть в поезд с чужаком – сущее безумие, и такое же безумие – обсуждать с чужаками семейные проблемы.
– Знаете, чего мне больше всего недоставало на Ближнем Востоке? Я работал один. Писать тоже очень одиноко. Теперь мы будем работать сообща.
– Согласна, – кивнула она.
Вера Линн. Морское кладбище. Часть первая
Позвольте мне рассказать, как случилось, что корабль затонул.
Все корабли строятся на суше, в том числе и те, что кончают плавание на морском кладбище, обросшие ракушками и морскими звездами, окруженные разноцветными глубоководными рыбами и светящимися организмами, что проплывают сквозь люки и иллюминаторы и давным-давно съели все, что осталось от людей, находившихся на борту. Когда-то эти корабли были сработаны судостроителями, когда-то стояли пришвартованные к пристани, с вымпелами, развевающимися на легком бризе, а полные надежд пассажиры поднимались на борт и толпились у поручней.
Знать не зная, конечно, что с ними случится, но ведь и никто из нас не знает. Иной раз беда, иной раз счастье, большей частью первое, ведь на свете больше страданий, чем удовольствий.
Все годы с тех пор, как последний раз выходила в море, я писала, – но никогда не писала о несчастье, о том, что произошло. Оно таилось в глубине, как асбест в старом доме, как труп в колодце. Пока я в конце концов не поняла, что сохранить умерших живыми можно только одним способом – рассказав о случившемся.
Начиная с дознания в Салтенском уездном суде, состоявшегося в помещении масонской ложи города Будё 24 октября 1940 года, на следующий день после катастрофы, о том, как случилось, что рейсовый пароход «Принцесса Рагнхильд» затонул в виду острова Ландегуде, наплели невесть сколько лжи, даже под присягой. Немногие специалисты, которые изучали это крушение, единодушно пришли к выводу, что судно подорвалось на английской мине. Но это неправда, оно взорвалось изнутри, по причинам, которые, надеюсь, раскроет этот рассказ.
Возможно, жизнь и зародилась в море, но все рассказы о море начинаются на суше. И этот тоже начинается к югу от Бергена, в богатой усадьбе на северном берегу Фана-фьорда, где я жила с новорожденным сыном Улавом, множеством челяди и мужем Туром, когда он был в городе.
Пасмурный субботний день в октябре 1940 года. Норвегия оккупирована немцами; я, как обычно, замешкалась и вышла поздно. Тур постоянно сетовал, что я всегда и везде опаздываю, а поскольку это была чистая правда, я ужасно злилась. Ясное дело, я никак не могла найти свои документы, а когда вспомнила, что они у Тура в сейфе, даже чертыхнулась. Какой же там код? Господи, забыла. Ах нет, дата рождения старшего сына, только в обратном порядке, по семейной традиции. Дворецкий отпер контору, и я ринулась в кабинет. Ну, так какая же дата? Он ведь не мой сын. 35 – год, 10 – месяц, 12 – день? Я вращала диск, и, к моему огромному облегчению, сейф открылся. Схватив документы, я бегом выбежала на лужайку перед домом, а оттуда к развороту, где конюх погрузил мой чемодан в ожидающее такси.