Когда я возвращалась по коридору на кухню, он стоял, качая головой, и в глазах его читалась незащищенность.
– С вами все в порядке? – несмело спросила я.
– Неблагодарная, избалованная бабенка, – буркнул он на своем бергенском диалекте, – устраиваем тут эту треклятую выставку никому не нужных акварелей, а она даже носа не кажет.
Я подошла к нему, прислонилась к стене.
– Я знаю, каково это.
Он неодобрительно взглянул на меня:
– Ты о чем?
– Мама моя болела и все мое детство лежала в постели.
– Официантка, – сказал он, – ты смеешь говорить со мной о личном?
– Вы казались таким печальным, господин Фалк.
Он был, пожалуй, вдвое старше меня, лет тридцати пяти. Не красавец, но в глазах светилось что-то мягкое и ранимое. Тогда я не знала, что своим замечанием пробила стоическую броню, в какую он себя облек.
– Невмоготу мне все это, – сказал он уже дружелюбнее. – Жена целый день лежит в темной комнате. У нее, видите ли, нет сил.
– Художницы нередко бывают весьма чувствительны.
– Моя жена никакая не художница, – вырвалось у него. – Она избалованная домохозяйка, которая малюет акварели.
Тур Фалк помолчал, залпом осушил бокал шампанского.
– И зачем я тебе, чужой девчонке, все это рассказываю? Зачем позорюсь?
– Иной раз человеку необходимо высказаться.
Тур кивнул, нехотя, задумчиво. Потом встряхнулся.
– Скажи, как с твоей матерью?
– Ничего хорошего, – ответила я. – Ей все хуже. Впрочем, я несколько лет ее не видела.
– Ты просто сбежала? – Слабая надежда мелькнула в его глазах, хоть он и старался это скрыть.
Я улыбнулась:
– Живем-то один раз, верно?
Короче говоря, Тур тоже сбежал. Романа в обычном смысле слова у нас не случилось. Во всяком случае я имею в виду себя, восемнадцатилетнюю девчонку-прислугу с далеких Лофотенских островов, которая когда-то ухаживала за больной матерью и жила в доме, где гуляли сквозняки.
Собственно говоря, какой у меня был выбор, когда директор пароходства Тур Фалк вскоре пригласил меня покататься на липицианских лошадях?
Наши поступки только с виду свободны. В их основе силы, не подвластные нашему контролю. Вот и я, слегка смущаясь, явилась в условленное место – на почтительном расстоянии от мастерской его жены, за пределами усадьбы. Тур ждал с двумя оседланными лошадьми под большим замшелым ясенем. Я вежливо поклонилась, он расцеловал меня в обе щеки. Мы поскакали вдоль берега фьорда, по полям и через перелески, по тропинкам у воды и проезжим дорогам, солнце светило в спину. Тур пустил коня уверенной рысью, выправка, как у русского кавалериста, я следом, как мешок в седле. Разумеется, я смеялась, когда надо, и чуть слишком долго смотрела ему в глаза, а когда мы привязали коней и вышли к укромному «бараньему лбу» в укромной бухточке далеко от усадьбы, я разделась донага, подмигнула ему и направилась к воде.
– Чего ты ждешь?
Ждал он недолго. Взгляд его был полон желания, когда он разделся и, прикрыв ладонью причинное место, бросился в воду следом за мной. В то время я уже кой-чему научилась благодаря тайному роману с женатым актером из Норвежского национального театра, который иногда приглашал меня в мансардную квартиру в Нурнесе. Когда мы после романтического купания, дрожа, выбрались на сушу, я наклонилась и взяла в рот его член. Вкус морской воды. Он смотрел на меня как завороженный.
Я легла на бок на теплую скалу, подперла голову рукой и все время смотрела ему в глаза.
– Твоей любовницей я не стану никогда, понятно?
Он растерялся.
– Что ты имеешь в виду?
– Если хочешь повторить, ты должен развестись.
Тур, наверно, возразил бы, что все случилось не так быстро, как-никак минуло целое лето, но, так или иначе, он наплевал на сплетни, которые распространились в высших городских кругах, и прошел через скандальный развод с Харриет. Что правда, то правда.
Конечно, ее семья была в ярости, ведь он нарушил брачный обет, вдобавок с бедной восемнадцатилетней девчонкой, уроженкой морально сомнительного севера. Лишь после переговоров между их юристами и блестящим молодым адвокатом Тура, Августом Греве, было достигнуто своего рода соглашение. Тур был упрямым переговорщиком, и «соглашение» заключалось в том, что Харриет получила скромные, но достаточные средства и могла продолжить занятия живописью. Воспитывать мальчика, разумеется, будет мать, тогда как Тур останется экономическим благотворителем и гарантом. Но он именно это и предпочитал. Кроме того, сын унаследует значительную долю фалковских пароходств, которая отойдет ему, как только он достигнет совершеннолетия.
Вот так началась совсем новая жизнь. Я научилась вести себя за столом и правильно одеваться, усвоила, к кому обращаться на «вы», а кого не замечать, ходила в театры и на обеды к консулам, промышленникам, политикам и судовладельцам. Как-то раз мы с Туром на пароходе съездили в Лондон, а дальше сели на паром и поездом отправились в Париж. Города, знакомые только по книгам, сияли мне навстречу. Подростковые мечты обернулись реальностью, моя жизнь стала романом из тех, какими я зачитывалась в юности. И все время, когда Тур прижимался ко мне в парижском отеле и глухо стонал, когда его шершавый язык проникал мне в рот, я думала: если он по-прежнему хочет меня, значит, я победила. И могу делать что хочу.