Широкая лестница доходила только до второй палубы. Они меня не заметили. Я стояла там, пока их голоса не стихли. Только тогда рискнула выйти в широкий коридор. В нескольких метрах от меня, в стороне машинного отделения, захлопнулась дверь. Я пошла на этот звук. Стены, на которые я опиралась, были теплые. Я свернула в короткий, узкий проход между шкафами со снаряжением. Вот и дверь с табличкой «Провизионная камера. Посторонним вход воспрещен».
Я приложила ухо к двери, попыталась осторожно ее открыть.
Она была заперта.
Хотя после 1940 года я почти не бывала на кораблях, картины того плавания оживают вновь, когда я сижу в Хорднесе и пишу эти строки. Память у меня по-прежнему хорошая, только ведь воспоминания ничего не доказывают.
Каждый день я здесь подолгу гуляю. Усадьба Фалков в Фане обветшала за долгие три десятка лет, минувшие со времен расцвета. Декоративные кусты утонули в бурьяне, конюшни давным-давно не красили. Теперь пароходствами управляет Пер. Каждое утро в мансардное окно я вижу, как он сгорбившись идет по двору. Знаю, он поедет в центр договариваться о новых кредитах на фалковский флот, лицо серое, изнуренное из-за множества плохих новостей. Кризис в судоходстве означает кризис для фалковских пароходств, насколько я понимаю, а Перу недостает сил решить проблемы.
К счастью, он любезно позволил мне арендовать пристройку с частным архивом теперь уже закрытой «Ганзейской пароходной компании» и сдал мне комнату для прислуги, где я могу оставаться сколько пожелаю. Думаю, он вряд ли понимает, во что ввязался, ну и ладно, это его проблема.
Я здесь не как романистка, у меня более серьезная задача: в частном архиве «Ганзейской пароходной компании» хранятся документы, подтверждающие правдивость истории, которую я здесь рассказываю, свидетельствующие, что это не роман.
В этом смысле именно ужин на второй день плавания играет важную роль. Ради такого случая адмиралу Отто Караксу и его жене предоставили в кают-компании первого класса отдельный кабинет, прямо под музыкальным и курительным салонами на баке. Я надела купленное в Париже платье с узором из голубых цветов. И, когда мы входили в кают-компанию, Тур бросил на меня довольный взгляд.
Адмирал Каракс не какой-нибудь вульгарный коричневорубашечник, а театрально-учтивый аристократ старой школы, с волнистыми светлыми волосами и внимательным, чуть насмешливым взглядом. Супруга его, женщина лет сорока, окинув меня критическим взглядом, отпустила для начала несколько замечаний о национал-романтической живописи и «блестящем» норвежском композиторе Гейре Твейте, которые пропали втуне, потому что Тур кашлянул и заявил:
– Давайте выпьем, дорогие друзья. Хотя мы с адмиралом и спорим по поводу оккупации Норвегии, в самом главном мы согласны: колеса экономики страны останавливать нельзя, рабочие места необходимо сохранить, народ должен жить в мире и благополучии.
Все подняли бокалы. Адмирал Каракс послал мне двусмысленный взгляд, жена тотчас его перехватила, злобно посмотрела на него, потом на меня. Сама я думала в первую очередь о том, до чего же это абсурдно, что я сижу здесь, на пароходе, и ужинаю с немецким адмиралом.
Тур и адмирал продолжили обсуждение своих договоренностей, тогда как нам, женам, видимо, полагалось вести разговор о других вещах. Мне сказать было нечего. Туров мир послушных, покладистых женщин не был моим.
В конце концов он заметил, что я скучаю, и обратился ко мне:
– Адмирал уже давно ищет усадьбу, которая может служить жильем и местом для приемов достаточно официального характера. Он и в особенности его очаровательная супруга весьма взыскательны. Мне думается, в этом вопросе женская половина нашего стола разбирается куда лучше, нежели в судоходстве.
Теперь я поняла, почему меня пригласили.
– Я глубоко уважаю норвежскую неприхотливость, – отозвался Каракс, пригубив бокал красного вина, – но на вашем месте я бы строил частное жилье достойных размеров. Правда, у вас превосходный дом к югу от Бергена.
Тут адмирал Каракс с улыбкой наклонился над столом.
– Вы имеете в виду нашу хорднесскую усадьбу? – неуверенно сказал Тур.
– Совершенно верно, – улыбнулся немец.
Я отчетливо видела, какую неловкость испытывал Тур от негромкой и дружелюбной настойчивости немца.
– Нет, Хорднес мы не сдаем, даже близким друзьям, – сказал он.
– Нет? – переспросил Каракс.