– Вера пишет об очень серьезных вещах, – сказал Джонни. – Может быть, специально для тебя.
Саша кивнула.
– Когда я читаю, то чувствую, что как бы впервые знакомлюсь с бабушкой. Но хотя понимаю ее лучше других, очень многое остается непонятным.
– Что она ненавидела мужа?
– Например. Хотя это ощущение возникало у меня всякий раз, когда речь заходила о Большом Туре. Или что ее мама умерла за два года до этой поездки. Сколько я себя помню, в семье всегда рассказывали, что Вера с семьей отправилась на север попрощаться с больной матерью. Что происходило в войну? Я только догадываюсь, что в сорок четвертом она уехала в Швецию. Папа был слишком мал, чтобы помнить. Те годы, как белое пятно на карте.
Джонни глубоко затянулся сигаретой.
– Ты действительно намерена продолжать?
– Что ты имеешь в виду?
– Это твоя семья, а не моя.
– Свидетели тех времен уже ушли. Если все это и должно выйти наружу, то именно сейчас. Теперь я уверена куда больше, чем до прочтения рукописи.
– Тогда нельзя опаздывать на поезд, – сказал Джонни, затушив в сугробе недокуренную сигарету, и как раз успел подать ей руку, прежде чем дверь закрылась и поезд неспешно отошел от станции.
Они стояли в коридоре лицом к лицу.
– Что Юхан Григ сказал о бергенских архивах? – спросила Саша.
– Что без переписки Тура Фалка с немецкими властями Верин рассказ не более чем набросок романа. Нам нужно найти договор с адмиралом Караксом.
– Я тут прикинула, как выяснить, кто такой Вильгельм, – взволнованно сказала Саша. – Могу позвонить в Архив рабочего движения или Союза социалистической рабочей молодежи и попросить найти список немецких эмигрантов-участников того лагеря в Сунндалсёре. Или запрошу в Федеральном архиве списки личного состава немецкого ВМФ в Бергене.
Помедлив, Джонни сказал:
– Пожалуй.
– Тебя это вроде как… не очень воодушевляет? – сказала она, меж тем как поезд нырнул в туннель.
Он опять помедлил, куснул нижнюю губу, потом ответил:
– Я понимаю, для тебя это важно, Саша, но я пишу историю Ханса. Вера Линн – фигура побочная, интересная и завораживающая, но все-таки не главный персонаж моего рассказа.
– Тогда почему ты здесь? – спросила она.
– Потому что меня интересуют все секреты твоей семьи, – сказал Джонни, пристально глядя на нее.
Она опустила глаза.
– И при чем тут Ханс?
– В аутсайдерах семейства Фалк я узнаю себя, – ответил он. – Ставить работу выше семьи, жертвовать близкими ради чего-то большего. Трагично, в определенном смысле. И одновременно понятно. Улавливаешь?
– Ты поступал так же?
Джонни улыбнулся, почти печально:
– Если я сейчас начну, то до Бергена и до половины рассказа не доберусь. Давай лучше вздремнем?
– Где сейчас рукопись «Морского кладбища»? – спросила Саша. – Чисто физически.
– Тут. – Он кивнул на сумку, висящую на плече.
– Можно мне… заглянуть в нее нынче ночью?
Белозубая улыбка проступила во мраке. Он долго стоял так, покачиваясь в такт с движением поезда. Потом наконец снял сумку с плеча, открыл молнию, вынул конверт и протянул ей:
– Конечно. Но ты все-таки немножко поспи, Сашенька, по-моему, тебе это необходимо.
Он отвернулся и пошел в хвост поезда. Саша проводила его взглядом. В принципе она могла бы выкинуть рукопись в окно, слова бы растаяли в мокром снегу, и все стало бы как раньше. В Джонни было что-то пылкое и одновременно равнодушное. Она выпустила из рук все, что имела, и очутилась с ним в ночном бергенском поезде. Другие журналисты не сумели бы скрыть злорадства от того, что нашли скелет в шкафу семейства Фалк. Саша достаточно долго прожила с Мадсом и потому знала, какой могучей силой обладает богатство. Но Джонни не злорадствовал. Вдобавок от нее не укрылся его изучающий взгляд, он заметил все ее порывы, не упустил ни одной детали: наманикюренные ногти, цветочный узор на блузке; он видел ее насквозь, он заглянул ей прямо в душу и не пришел в восторг от того, что ему там открылось.
Что он о себе понимает? И вообще: кто он такой?
Глава 25. Мы возвысили себя в богов
Весна пришла в Редерхёуген в одночасье, быстро, как происходит смена декораций в театральном спектакле. Последний снег стаял, и бесцветный зимний пейзаж сменился шумной вешней суматохой. В рощах появились муравьи и прочие насекомые, расцвели пролески, черные дрозды и зарянки запели свои звонкие электронные песни. Ручейки побежали по устланным галькой руслам к водоемам, мерзлая, ничем не пахнущая зима уступила место ароматам земли и пыльцы и терпкому запаху хвои.