Выше этажом громко хлопнула дверь.
– Научила б ты ее каким-нибудь хитростям, Марта, – вздохнул Ханс. – Ты-то с первой минуты полностью держала своих мальчишек под контролем.
Марта тряхнула головой. У нее был синдром, свойственный очень красивым женщинам: она явно привыкла, что на любое ее слово мужчины немедля согласно кивают, что при ее появлении повсюду меняется настрой. Она не привыкла прилагать усилия, чтобы привлечь внимание, и спокойная сила Саши – менее импульсивной и броской – притягивала Джонни куда больше.
Ханс нехотя поплелся вверх по лестнице.
Марта налила всем вина, отпила глоток. И спросила:
– Ты уничтожила Верино завещание, Саша?
За столом настала тишина, нарушаемая только звяканьем столовых приборов и легким стуком капель по стеклу, снова начался дождь.
– О чем ты говоришь?
– Папа рассказывал мне, что в семидесятые годы Вера работала здесь над рукописью, которая была конфискована и уничтожена.
– Ты определенно знаешь куда больше меня, – резко сказала Саша, – и я буду рада любой подсказке насчет того, где находится завещание. Потому что я понятия не имею.
– Вам Верино завещание невыгодно, – продолжала Марта. – Папа не хочет конфликтовать и ни в коем случае не станет портить настроение, когда ты здесь, но фактически Вера конкретно кое-что обещала ему перед тем, как… – Марта сделала паузу и процитировала: – …«покончила с собой».
Саша побледнела.
– Это уже за пределами всякой порядочности, – сказала она, подавляя злость. – Бабушку нашла я. Полиция провела дознание.
– Вера обещала папе вернуть нам эту усадьбу, – ответила Марта, – а вдобавок оставить крупную сумму денег. Но было что-то еще. Не для телефонного разговора.
– Джонни, – позвал с лестницы Ханс Фалк. – Мальчонка крепко спит. Я хочу кое-что тебе показать.
На стенах лестничной площадки висели литографии Тулуз-Лотрека, полка с зачитанными детективами и акварель с изображением «Принцессы Рагнхильд».
– Вот ты где! – послышался за спиной голос Ханса, мягкий и спокойный, будто он обращается к малышу. Джонни остановился возле комода, уставленного рамками с фотографиями. Рассматривал их, брал каждую в руки. Сановники и крупные общественные деятетели, норвежские и зарубежные, несколько арабских дипломов о почетной профессуре, бейджики. Словно пантеон друзей Ханса Фалка из числа арабских, курдских и афганских лидеров.
– Никого нет в живых, почти никого, – тихо сказал Ханс. – Герои долго не живут… там не живут.
– Снимки наводят меня на мысли о Ближнем Востоке, – тоже тихо отозвался Джонни.
– И о чем ты думаешь в первую очередь?
– О запахах, – сказал Джонни. – Тминовый кмин, кедр, дизельное топливо и подгоревшая баранина.
– Видишь ее?
Ханс задержался у одной фотографии. Молодой мужчина в рубашке защитного цвета и с наверченным на голову платком, наверно, он сам. За спиной панорама оливковых рощ, а рядом с ним молодая женщина в облегающем черном комбинезоне, с калашниковым. Лицо, пожалуй, с чересчур резкими чертами, чтобы быть ослепительно красивым в обычном смысле слова, но Джонни не мог отвести взгляд от ее жгучих, печальных глаз.
– Вот первое, о чем думаю я, – тихо сказал Ханс.
– Кто она?
– Муна Хури. Палестинская беженка с христианскими корнями в Ливане, изгнанная в сорок восьмом, центральная фигура в военных организациях. Не женщина, а стихия. Убита фалангистами в Бейруте во время бойни в лагерях Сабра и Шатила.
– Ты пытался спасти ее?
– Это было невозможно, и все же тридцать с лишним лет я спрашивал себя, мог ли сделать больше для ее спасения.
– Ханс, ты спас больше жизней, чем многие.
– В общем, ты прав, – задумчиво обронил Ханс.
Джонни посмотрел на него.
– О чем ты хотел поговорить?
– Что ты успел найти?
– Я был у Юхана Грига прямо перед тем, как он умер, – сказал Джонни. – Он отдал мне первую часть «Морского кладбища».
Не глядя на Джонни, Ханс сосредоточенно смотрел в пространство.
– Рукопись семидесятого года? Вот черт.
– В семидесятом именно Григ донес в ПСБ, – продолжал Джонни. – У меня есть соответствующий документ. Я воспользовался им, чтобы прижать Грига, и он отдал мне первую часть. Мы с Сашей вместе ее прочитали. И намерены здесь отыскать свидетельства, подтверждающие то, о чем пишет Вера.
– Отличная работа, Берг. Я знал, что ты подходящий человек. Пусть Улав и потомки рубят сук, на котором сидят.
– В рукописи описана первая часть рейса, из Бергена до Тронхейма. Там содержатся вполне конкретные обвинения против Тура Фалка, причем Вера ссылается на письма из частного архива «Ганзейской пароходной компании». Вот их-то нам и надо отыскать.