– Есть предложение, – сказала она, посмотрев на Ханса долгим взглядом. – Вы с Джонни Бергом немедля приостанавливаете сотрудничество по биографическому проекту.
Ханс с улыбкой откинулся на спинку стула, заложил руки за голову.
– Дерзкое предложение, Саша. Как насчет свободы слова? Мне-то казалось, ты похожа на свою бабушку и стремишься отыскать правду. А сейчас говоришь скорее как твой отец.
– Я думала, вы, коммунисты, критически настроены к «буржуазным» понятиям вроде свободы слова.
Ханс чуть снисходительно засмеялся.
– С годами я стал причислять себя скорее к свободным социалистам.
– Я не говорила, что ты должен закрыть свой книжный проект, я сказала: приостановить сотрудничество. Берг нужен мне самой, чтобы отыскать правду о Вере. Я выкупаю его и нанимаю для проекта САГА. Думаю, мы можем заплатить больше, чем вы с григовским издательством.
– Щедрое предложение. Но я не уверен, что Джонни охотится за деньгами. Улав не верил и не верит, что такие люди бывают, но мне казалось, ты другая.
Несколько секунд оба молчали.
– Ты знаешь Джонни по Ливану? – в конце концов спросила Саша.
Ханс снисходительно улыбнулся.
– Джон – талантливый молодой человек, такие на дороге не валяются. Ты ведь читала интервью, которое он брал у меня в Бейруте?
– А тебе известно, чем Джонни занимался последние годы? – спросила Саша. – Большинство его статей написаны пять-десять лет назад.
– Как я понял, ему приходилось туго. Эта работа подрывает силы, примеров тому я видел много. Война – мощный стимулятор центральной нервной системы, пожалуй, самый мощный. Репортеры постоянно в зоне риска, одинокие, без профессиональной поддержки, без тормозов, многие погибают. Когда я его разыскал, он был совершенно вымотан.
– Разыскал? Это как же?
Ощущение, что ее обманывают, усилилось.
– В прошлом году Джонни сидел в курдской тюрьме, – спокойно ответил Ханс. – Подробностей я не знаю, но курды боятся западных добровольцев, и не без причин, так что, возможно, произошло недоразумение. Много западных журналистов сидит в тюрьмах на Ближнем Востоке по сомнительным обвинениям в шпионаже.
Джонни сидел в курдской тюрьме?
– Мало кто из норвежцев имеет лучшие контакты в регионе, чем я, – продолжал Ханс все так же спокойно. – По правде говоря, недавно со мной тайно связался один из друзей в секретных службах.
– И кто это?
– Человек, который предпочтет анонимность, – сказал Ханс. – Он попросил меня использовать мои связи и вызволить Джона, на гуманитарных основаниях.
Саша встала, подошла к окну. Начался дождь, туман тяжелой пеленой лежал низко над фьордом.
– Мы живем в Норвегии, – сказала она, глядя на фьорд, – а не в банановом государстве, где власти не помогают своим попавшим в переплет гражданам и за дело берется врач-радикал.
Она опять села, и Ханс накрыл ее руку своей.
– Норвегия – прекрасная страна, но это не означает, что здесь не ведут грязных игр. Официальная Норвегия не любит историй, бросающих тень на наше безупречное представление о себе. Например, чем именно мы занимаемся в ходе зарубежных операций. Или бросающих тень на образ наших безупречных героев-сопротивленцев времен войны, чем как раз и занималась твоя бабушка. Ты, Саша, архивариус. Копаешься в фактах прошлого. Ты вообще-то готова к последствиям раскопок в собственной семье?
Саша выпрямилась на стуле.
– Да, готова. Ты жил здесь в семидесятом, когда Вера работала над рукописью?
Впервые за весь утренний разговор она заметила, что сказанное ею ошеломило Ханса. Не отвечая, он убирал со стола, складывал тарелки в посудомойку.
– Да, жил, – ответил он.
Она повернулась к нему и посмотрела прямо в его морщинистое, круглый год загорелое лицо.
– Что, собственно, тогда произошло, Ханс?
– Работа с архивом – твоя специальность, Саша, пожалуй, лучше тебе самой отыскать, в чем дело. – Он кивнул в сторону архива. – Ответы наверняка там, а если нет, это ведь тоже ответ, а?
Влажный вестланнский воздух ударил ей в лицо, когда она вышла из дома. Что Ханс имел в виду? В траве шуршало, она шла по полузаросшей тропинке, окруженной мокрым камышом, который легонько бил по ногам.
В архиве она достала папку с перепиской «ГПК» за 1940 год. Чтобы вникнуть в контекст, начала с первого месяца года. Насколько Тур и другие директора «Ганзейской пароходной компании» понимали, что формируется в Европе? По сути, понимали они крайне мало. Жизнь и бизнес шли обычным чередом.