— Радость обывателей очевидна, повешенных не видно, — с усмешкой сообщила Надя.
— Естественно, — отозвалась Вера. — Все впереди. А радость… Эти люди заражены тлением старого общества. Читай Ленина: гроб с мертвым телом бывших заражает нас.
— Ничего тревожного? — спросил отец.
— Не знаю… Например, участник нашего кружка Люханов валяется на базаре пьян. Говорит: царя и царицу и детей убили из револьверов. Добивали штыками. Кровь брызгала на потолок. Потом увезли в лес и зарыли в каком-то логу…
— Не слушай пьяных, — прищурилась Вера.
— Ты не веришь?
— Не верю? Чушь… Поганое семейство отправили в безопасное место, во всех газетах написано. А Николая… Он — Кровавый. Поделом.
— Газеты большевиков, по-твоему, пишут правду, а сами большевики — лгут. Удобная позиция… Я верю Люханову. Он — шофер ЧК!
— Но, Надя… — вяло проговорил Дмитрий Петрович. — Я полагаю, что предмета для спора просто-напросто нет! Газеты законспирировали правду, вот и все. Да! Расстреляли всех! А если бы они попали в руки белых?
— Белые — на севере и на юге, папа. Здесь — меньшевики. Царь им не нужен, это же так очевидно…
— Да… — протянула Вера, скользя неприязненным взглядом по лицу сестры. — Я всегда говорила: ты — не революционерка! И никогда ею не станешь. Слишком много думаешь…
— Не знаю… — Вера подошла к отцу. — Папа, я помогала вам, я искренне разъясняла рабочим на заводах, я всегда считала, что угнетение народа — да, есть! Но разве убийство главы государства спасет вашу революцию? Ты же умный человек…
— А ты — дура, — разъярилась Вера. — «Глава государства»… Как язык поворачивается!
— Взрослыми стали… — задумчиво-печально сказал Дмитрий Петрович. — А мама… не дожила.
С улицы послышался шум автомобильного мотора, Вера выглянула в окно, отодвинув уголок занавески, и повернула к отцу белое лицо:
— Сибирцы…
Громыхнула дверь, они уже входили: старший, без погон, и двое казаков. Замыкал солдат — чернявый, с распутно бегающими глазками.
— Гражданин Руднев? — Офицер повернул к Дмитрию Петровичу курносое, миловидное лицо. Руднев молчал, и тогда курносый произнес, не повышая голоса: — Если вы гражданин Руднев — у меня приказ о вашем аресте, вот, извольте ознакомиться… — протянул сложенный вчетверо лист, развернув предварительно.
— В чем дело? — Руднев спросил, чтобы продлить паузу, скрыть вдруг нахлынувшее волнение: в приказе все было сказано. Но офицер стал грубить:
— Военный контроль осведомлен о ваших сношениях с партией большевиков. Мы преследуем членов этой партии.
— За что? — насмешливо осведомилась Вера. — Сволочи, контра недорезанная.
— Гражданка Руднева Вера Дмитриевна? — Офицер был по-прежнему дружелюбен. — Вот, пожалуйста, есть приказ и о вашем аресте.
— Я спросила — за что?
— Ах, это… Извольте: вы партия германских шпионов, ваши методы не могут не возмущать.
— Будто ваши методы — образец морали. Борьба не знает сострадания.
— Это вам и предстоит понять. Прошу следовать за мной, вещей не надобно.
— Почему? — Руднев все понял.
— Потому что это недолго… — Офицер надел фуражку и направился к дверям.
Надя сдернула с шеи прозрачный голубой шарф — давний подарок покойной матери и предмет постоянных вожделений сестры: «Вот, возьми», — обвила шарф вокруг Вериной шеи, прижалась, неприязни как не бывало: уводили на гибель родного человека, сестру, понять бы это раньше…
— Вот видишь… — миролюбиво, почти нежно сказала Вера. — Я ведь была права… Прощай, — шагнула вслед за отцом.
Казаки удалились равнодушно, придерживая шашки на перевязях, Надя бессильно опустилась на стул и заплакала. Солдат, на протяжении печальной сцены дремавший у комода, сдернул фуражку, надел ее на ствол винтовки, пригладил буйные, словно вороново крыло, волосы и улыбнулся:
— Ну. Чё? Тя как-то? Булка-милка?
— Надя…
— Вот чё, Надюха… — таинственно огляделся. — Ты, я чай, партейная?
— Что тебе? — Вкрадчивый голос, ужимки раздражали, решила покончить прямым вопросом.
— Ну-у… — протянул, свернув губы в трубочку. — Большая, вон как груди-то топорщатся, могла и догадаться.
— О чем? О чем догадаться, кретин?
— Дак ить — ты за сицилизм? Я — то ж буду. Вера наша в лютчее будуще, — сделал смешное ударение на втором «у», — диктуить нам объединиться, то ись — слиться.
— Что ты несешь? Как это — «слиться»? — заинтересовалась Надя.