– Нет, – сказал он. – Кстати, эти трое… Они все живы?
– Да, насколько я знаю. Кто именно вас интересует?
– Никто. А кто интересует вас?
– Я же сказал, – поморщился Дидро. – Меня интересуете вы.
– Потому что я приехал в Париж, а не вернулся в Цюрих?
– Нет. То есть, я понял, когда вспомнил… Шрам у вас под подбородком. Он не очень заметен, но, когда вы поднимаете голову…
– Я делаю это очень редко, – вздохнул Дорнье. – Шея болит.
– Понимаю. А когда вы не застегиваете воротник рубашки, у вас виден на ключице… да, именно…
– Это, – усмехнулся Дорнье, – я заработал в детстве. Упал с забора, скажем так.
– Но больше всего меня мучило… нет, не то слово… озадачивало, скорее, и я не мог вспомнить почему… Если вы положите на стол левую руку… вот так, спасибо… у вас нет верхней фаланги на безымянном пальце. Это тоже в детстве?
– Нет, чуть позже. Неудачный удар молотком, нагноение, опасность заражения.
– Все так просто объясняется, верно? Вы физик, Дорнье… если, конечно, не…
– Я физик, – сухо произнес Дорнье, – и действительно работаю в ЦЕРНе. Вы еще не наводили справки?
– Не успел, – признался Дидро. – Теперь и не стану. Наверняка все так, как вы говорите. Я хотел сказать: вы физик, Дорнье, а у физиков, кажется, есть теория… Способ оценки теории, так точнее. Стандартные отклонения, да? Видите, я запомнил. Чем точнее теория, чем больше ей можно доверять, тем это число больше. Если оно меньше единицы, то теория плохая и наблюдениями не подтверждается. Если больше двойки, то теория не плоха, но доказательств не так уж много. Если выше тройки, то это хорошая теория, а если… Боюсь, я что-то все равно напутал, но вы меня понимаете. Если оценивать по этой шкале, то сколько единиц наберет то, что я перечислил: шрам, царапина, фаланга…
Дорнье поднес к глазам руку и внимательно осмотрел безымянный палец, будто видел его впервые в жизни.
– Я к нему привык, – сказал он, – и давно перестал замечать, что в нем чего-то не хватает.
– Так сколько?
– Эта величина называется сигма, стандартное отклонение от случайного результата.
– И сколько? В вашем случае?
Дорнье помолчал.
– Я бы сказал: больше пяти. Много.
– И вы, как физик, что сказали бы, если увидели…
– Дорогой комиссар…
– Дивизионный, если позволите. В отставке. Так что зовите меня по имени. Мишель.
– Лучше по фамилии, – пробормотал Дорнье. – Вы сделали копию фотографии? Если бы вы ее не нашли, то вряд ли затеяли бы этот разговор, верно? Покажите.
Прежде чем запустить руку в боковой карман пиджака, Дидро оглянулся и оценил расстояние до входной двери.
– Не сбегу я, – с досадой произнес Дорнье. – Меня это дело интересует куда больше, чем вас, можете поверить. Для вас это непонятная история с убийством, а для меня…
– Да? – Дидро достал фотографию и положил на стол изображением вниз. – Что это для вас?
Дорнье не ответил. Переворачивал он фотографию медленно, будто карту, от которой зависело – выиграл ли он миллион или проигрался вчистую.
– Это… – пробормотал он севшим голосом.
– Фотография, – деловито сообщил Дидро, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, – сделана полицейским фотографом через несколько минут после того, как оперативная группа из Дижона прибыла на место преступления. Это копия официального документа, приобщенного к делу. Как видите, вот тут… и тут… и это тоже. Как вы только что сказали? Больше пяти сигма? Можно было бы сомневаться, если…
– Помолчите, – бросил Дорнье и добавил через несколько секунд, будто на мгновение вернувшись в реальный мир из воображаемого, в котором находился, разглядывая четкую фотографию: – Пожалуйста.
Дидро помолчал, наблюдая. Дорнье держал снимок обеими руками, пальцы едва заметно дрожали. «Взгляд не бегает, – отметил Дидро. – Он ожидал увидеть именно то, что увидел. И что?»
Дорнье опустил снимок на стол, будто это был документ о передаче прав на наследование миллиардного состояния.
– Сильно… изменился, – пробормотал он, Дидро с трудом расслышал.
– Сорок два года прошло, – кивнул полицейский. – Правда…
Он помолчал, но реакции не последовало.
– Правда, – закончил фразу Дидро, – трупы обычно меняются в другую сторону, если вы понимаете, что я хочу сказать.
– «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи, – неожиданно продекламировал Дорнье, улыбаясь странной отсутствующей улыбкой. – Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели».
– Да, – сказал Дидро, подумав, но не вспомнив. – Что-нибудь в таком роде.