– Леру, – пробормотал Дидро.
– Черт возьми! – взорвался он. – Вы не можете этого помнить! Чушь! Понселя похоронили, точно вам говорю, я был на похоронах. Приезжала женщина из Лиона, не мать точно, родственница…
– Тетя Жанна, – вставил Дорнье, – она давно умерла, в восьмидесятом.
– Послушайте, Дорнье! Что вы мне хотите доказать? Вы зомби? Восставший из могилы мертвец с зашитым животом и без внутренностей?
Мельяр хихикнул в своем кресле, но глаз не раскрыл, сидел, слушал.
– Кто вы, Дорнье? – задал Дидро глупый, но единственно правильный в сложившейся ситуации вопрос.
– Чтобы это понять, я и приехал в Париж, – спокойно отозвался Дорнье.
– Ну-ну. И поняли?
– Я же вам сказал: последний элемент пазла встал на место, когда этот… мм… господин, – Дорнье кивнул в сторону мирно дремавшего Мельяра, – влепился в столб перед вашим домом.
Дидро глянул на часы – через пять минут появится Марго и объявит, что ужин на столе.
– Говорите, – потребовал он, – только быстрее.
– Вы меня все время перебиваете! – возмутился Дорнье. – Черт возьми, разве я сказал, что все происходило со мной? Вы меня внимательно слушаете? Я сказал, что в памяти начали проявляться воспоминания о том, чего, как я точно знал, со мной происходить не могло просто потому, что в то лето я никуда из Парижа не отлучался, да и в следующее тоже: сдавал экзамены, защищал дипломную работу по уточнениям стандартной модели, это был расчет взаимодействия лептонов с нарушением СР-симметрии, и, бога ради, не делайте вид, будто понимаете, что это такое! Не был я в Альпах, и это легко проверить по документам в Сорбонне: числа, когда я сдавал зачеты, библиотечные записи выдачи книг, там все отмечено.
– И похороны свои вы тоже вспомнили? – поинтересовался Дидро, стараясь скрыть иронию.
– Нет. Вспомнил полицейского – вас, смотревшего на меня, вспомнил слова… я уже сказал… Потом не то чтобы провал в памяти: время от времени всплывает обрывок воспоминания, держится секунду и пропадает. Бесполезно хвататься за карандаш или бежать к компьютеру. Забыл, только ощущение осталось. Как сон – просыпаясь, все помнишь, а через минуту знаешь только, что снилось что-то…
Дверь приоткрылась, входить Марго не стала, сказала с порога:
– Мишель, ужин на столе. Скажи гостям, что…
Она не договорила, взгляд ее остановился на Дорнье, поднявшемся с места и тоже рассматривавшем Марго во все глаза.
– Господи… – пробормотала она.
– Маргарита, – прошептал Дорнье, комиссар только по движению губ и «расслышал» имя.
– Сколько лет…
– Тридцать шесть. И еще четыре месяца, восемь дней и шестнадцать часов.
– Ты всегда хорошо считал.
– Черт возьми! – Дидро поднялся слишком резко, правую ногу свела судорога, и он рухнул в кресло, едва не закричав от боли. – Что это значит, Марго? Ты с ним знакома?
– Это же Поль! Мы с ним… Господи, я имею в виду…
– Ты вспомнила, – участливо произнес Дорнье. – Ты только что вспомнила.
– Да, но…
– Этого с тобой не было, – усмехнулся физик.
– Нет, но…
Мельяр, о котором все забыли, встал, потянулся, поморщился – колено, видимо, все же давало о себе знать – и сказал, поставив жирную запятую в недоговоренных фразах и недопонятых воспоминаниях:
– Поужинаем? Вы как хотите, а я проголодался. И давайте не будем за едой говорить о делах. Ни о физике, ни о криминалистике. Марго, ты ведь и меня вспомнила?
Марго перевела на него взгляд, покачала головой, но через секунду в ее взгляде появилось узнавание, она поджала губы, в глазах промелькнул испуг.
– Только тебя здесь не хватало, – сказала она.
Мельяр хмыкнул:
– Это верно. Ты не представляешь, насколько твоя фраза адекватно отражает ситуацию.
– Ты знаешь их обоих? – Дидро не мог найти иных слов и повторял одно и то же: – Ты их знаешь, Марго? Откуда? Ты с ними знакома?
– Помолчи, Мишель, – сказала Марго, и брат замолчал. Дома он привык подчиняться, и даже сейчас ему показалось естественным: Марго знает что говорит, хотя то, что она произносит, не лезет ни в какие ворота, противоречит здравому смыслу и законам природы.
– К столу! – призвала Марго, и трое мужчин двинулись за ней гуськом: Дорнье, Мельяр, и замыкал шествие Дидро, находившийся если не в полном ступоре от услышанного, то в состоянии, когда он не способен был задавать вопросы, потому что понятия не имел – впервые за десятки лет полицейской практики, – какие вопросы можно задать человеку, утверждавшему, что видел комиссара… тогда новоиспеченного курсант-лейтенанта… будучи в состоянии… э-э… трупа. Которого через пару дней закопали и надпись написали. Господи, боже мой…