– Вы утверждаете, что убили Понселя. И вы утверждаете, что в то лето не покидали Париж. В каком случае вы лжете?
– Я говорю правду.
– И утверждаете, что не умеете раздваиваться? – Дидро полагал, что в его вопросе звучит ирония или сарказм, но сам расслышал одну лишь великую усталость и желание выставить обоих из дома и никогда их больше не видеть. Но он боялся. Сейчас Дидро полностью отдавал себе в этом отчет. Он боялся остаться наедине с Марго, собственной сестрой, давно ставшей его вторым «я». Прежде, чем говорить с ней, он должен был сложить пазл.
– Нет, конечно, не умею. Я не…
– Я уже слышал, вы не Копперфильд.
– И даже не Гудини.
– Вы использовали какую-то аппаратуру? Изобретение, помогающее вам убить на расстоянии?
– Господин дивизионный комиссар, вы задаете не те вопросы!
– А вы, хоть и физик, не можете ответить.
– Чтобы правильно ответить, – подал голос Мельяр, – нужно сначала объяснить разницу между добром и злом в физическом, а не в этическом смысле.
– Мы не на философском диспуте! Кто убил Понселя?
– Я, – пожал плечами Мельяр.
– Я, – отрезал Дорнье.
– Я, – услышал Дидро, обернулся, и сердце его ухнуло: в двери стояла Марго. В руках она держала поднос, на котором стояли четыре чашки с дымившимся кофе, и комиссар подумал, что никто, лучше нее, кофе готовить не умеет. Почему он подумал об этом, а не о том, что три человека, в том числе его любимая сестра, несут совершеннейшую чушь? Марго-то уж точно.
– Марго, – устало произнес комиссар. – Ты слышала наш разговор? Вопрос точно слышала, я только не понимаю, почему ты выгораживаешь кого-то из них. Они все запутали донельзя, ты-то зачем в это встреваешь?
Марго поставила поднос на журнальный столик, отошла к окну и встала рядом с Дорнье. Физик обернулся и взял Марго за руку. «Нет! – подумал Дидро. – Только я могу держать тебя за руку, только я!»
– Мишель, – сказала Марго, – пока я готовила кофе, все вспомнила.
– Сложила пазл? – саркастически заметил Дидро. Он достаточно знал сестру, чтобы понять: она говорит правду. И Мельяр говорит правду. И Дорнье говорит чистую правду.
– В общем, да, сложила, – произнесла Марго, глядя не на брата, а на Дорнье, который в ответ улыбнулся, кивнул и пожал плечами.
Господи, и она туда же.
– Дорнье убил Понселя. Мельяр убил Понселя. Ты… Ах! Понсель наверняка тоже кого-то убил.
Сейчас он услышит сказку. Только в сказке трое волшебников (двое злых и одна, безусловно, добрая) могли, находясь в разных городах, убить четвертого, который убил сам себя.
– Естественно, – тягучим голосом произнес Мельяр, будто прочитав мысли Дидро.
– Время идет, – добавил он, – и все может плохо кончиться. Очень плохо.
– О чем вы?
– Кто-то здесь умрет. Сегодня. Скоро. Впрочем, ладно. Молчу.
– Это угроза? – спросил Дидро.
Мельяр покачал головой и погрузился в привычное раздумье.
С Дидро происходило странное. Слова Мельяра произвели на него гипнотическое действие. Голова стала тяжелой, глаза захотели закрыться, Дидро подумал, что придется поддерживать веки пальцами, и эта мысль ввергла его в никогда не испытанное состояние.
Он прекрасно понимал, что сидит в кресле, ладони на подлокотниках, палец на кнопке мобильника, голова опирается на подголовник. В то же время он находился на плато перед пещерой, был прохладный, но ясный летний день.
Он смотрел в глубину пещеры. Еще не вошел, но знал, что должен войти первым и никого не впускать, пока все не осмотрит, хотя студенты уже входили и натоптали, и что-то наверняка трогали. Он не вспомнил эти свои мысли – он снова их подумал. Не воспоминание это было, а реальность, в которую он вернулся, странным образом ощущая и тепло подлокотников, и прохладу утреннего воздуха. Он увидел движение внутри пещеры – и это точно была не воспоминание, потому что ТОГДА ничто в темноте не двигалось. В пещере находилось что-то, к чему он не хотел прикасаться, но к чему его тянуло. Пугало и притягивало, зазывало и отталкивало.
Дидро шагнул. Это оказалось не так-то просто, сидя в кресле: возникло неприятное ощущение, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он крепче ухватился за подлокотники и сделал еще шаг. Пещера звала его, и он шел на зов, зная: то, что он увидит, станет для него не просто шоком, но чем-то более страшным, чем шок, более невероятным, чем призрак отца, явившийся ему однажды в детстве, когда он проснулся ночью от непонятного возбуждения и увидел на фоне светлевшего окна еще более светлый силуэт, в котором не мог не узнать мужчину, у которого он год назад сидел на коленях и слушал страшную и веселую сказку. Призрак исчез спустя пару секунд, а ощущение осталось на всю жизнь и сейчас повторялось.