– Благодарствую, ваша болотная всемилость, век буду помнить благодеяния ваши… – сказал Матиас пустоте, и, повернувшись спиною к костру, зашагал прочь – в черно-серой короне из елового пепла, в лунных отблесках над головою, возвращался к детям и Линхен, к ядовито-насмешливым взглядам соседей и гусиным перьям судей, описывающих дом его… шел отвоевывать свое княжество, последний подарок болотного чародея, чтобы потом никогда, ни за какие подарки на свете, больше не увидеть эту поляну, ногой не ступить в зыбко-трясинистую траву…
И эти клятвы оказались напрасны.
Все кончилось тем, что князь шварцвальдский, Матиас-простофиля (как прозвали его исстрадавшиеся за годы правления жители этого несчастливого края), ввергнув страну свою в пучину разорительной войны, с треском сию войну проиграл – соседнему князю, чей полководческий ум был куда острей, а войско – куда как обученнее наскоро собранных рекрутов, новобранцев Шварцвальда.
Оставив половину из них холодными трупами на ратном поле, другую же – утопив в шварцвальдских болотах в попытке оторваться от вражеского преследования, на захромавшей лошади он ехал, куда глаза глядят – лишенный короны, имущества и семьи, низвергнутый судьбою владыка, Матиас-несчастливец, Матиас, выпускающий из рук любой подвернувшийся шанс.
Он ехал по тропе, кругом было зелено и склизко, кричали вороны на колко-еловых ветвях, и ветви били по щекам хлестко, наотмашь, а Матиас не замечал ничего, пока под копытами его коня не бурлыкнуло, не ухнуло где-то под ложечкой, и грязно-серая зелень не плеснулась Матиасу прямо в лицо. Тогда он спросил… нет, не спросил, по-лягушачьи квакнул: «Что?», и трясина ответила: «Глумк!» и засосала его вместе с конем по самые удила, по разукрашенную золотом сбрую. И Матиас понял все, и заорал в полную силу, выдирая из стремян ставшие вдруг чугунными ноги, и лошадь ржала ему в ответ обреченным, жалостным ржанием.
– Румпельштильц… Господин Румпельштильцхен! Это вы! Это все вы виноваты! Это я из-за ваших козней… – И зарыдал, солеными, болотно-горькими слезами, склонившись к гриве своего коня, и вороны кричали без передыху, колкими, как иглы, елово-острыми голосами, кружились над головой обреченного, а одна из них – села прямо перед лицом Матиаса, глянула ему в глаза бездонными, как топь, угольно-черными глазами, и на макушке ее покачивался красный колпак, и грязно-зеленая жижа, точно камзол, укутывала грудь и крылья ее.
– Чер-рвь, жалкий, глупый, неблагодар-рный чер-рвь! Все вы, люди, таковы – какое золото вам не дай, изгадите, в навоз превратите, из какого болота не вытащи вас – сами туда вернетесь. Ничтожества, как есть ничтожества… Ох, и забавственно мне порой за вами наблюдать! И жаль вас, отчего-то. Ну что ж, три желания своих ты уже израсходовал, но так уж и быть, сострадания ради… Говори свое последнее желание, Матиас-глупец, да смотри только, на этот раз не сглупи!
Матиас не ответил ничего. Молча смотрел он в черные, вороньи глаза, и улыбался, покуда мог, покуда липкая, точно лесная смола, трясина заглатывала его живьем, пока затихали в ушах режущие, как нож, черно-вороньи крики… до последнего, гулко-часового удара сердца лишь улыбался гаснущей в глазах грязно-болотной тени…
И тень улыбалась ему в ответ.
Юрий НЕСТЕРЕНКО
ГРИБНОЙ СЕЗОН
Денису Абсентису
GPS, как водится, подвел. Узкая дорога с растрескавшимся асфальтом, на которую он настойчиво советовал свернуть, сперва превратилась в пыльный грейдер, затем в карабкающуюся на холм грунтовку и в конечном счете, попетляв между какими-то унылого вида зарослями, уперлась в безжизненный пустырь, вдоль противоположной стороны которого тянулось длинное деревянное сооружение без окон под двускатной крышей – не то амбар, не то гараж, не то склад. Стены покрывала изрядно облупившаяся зеленая краска, почти утратившая цвет под слоем пыли и грязи, а на единственной в поле зрения двери висел большой ржавый замок. Еще более ржавые железяки, при жизни, видимо, бывшие частями какой-то сельхозтехники, тут и там торчали прямо из мертвой почвы пустыря, а справа, почти у самой стены непроходимого кустарника, догнивал трактор на спущенных колесах, брошенный здесь, похоже, еще с социалистических времен.
Что бы это ни было, это определенно не походило на замок Шванхоф.
GPS, кстати, был с этим согласен и предлагал продолжить путь до цели, до которой оставалось еще около восьми километров. Проблема была в том, что его стрелка давно уже перестала совпадать с дорогой и там, куда она показывала сейчас, не было ничего, кроме непроходимых зарослей.