Стоп, стоп, стоп… Стоп! Как так – никогда не унывает? Периодические приступы уныния его одолевают! Он, конечно, чудаковат. Возможно, даже с придурью. Но он не полный шизоидный идиот, приходящий в телячий восторг от собственного мычания… Да, он может веселиться напропалую, чтобы только не застрелиться как-нибудь… ровно в шесть… В шесть утра или вечера? Ровно в шесть дня!
А что? Может, он не выносит одиночества и безделья и как только ощущает приближение очередного приступа депрессии, тут же начинает вытворять черт знает что, лишь бы занять себя и других, стреляет из пистолета, подгоняя стрелки на три часа вперед?.. Ведь вот же одна из показательных деталей – каждый выстрел барона прибавляет к реальному времени один час. Счастливые люди, насколько я могу судить, склонны время замедлять, а то согласны его и вовсе остановить, дабы растянуть наслаждение, а барон время упорно подгоняет. И пастору жалуется на часы: «Удивительно медленный механизм».
Я мог бы доказать, что он далеко не счастливый человек, каким предстает перед нами. Скорее, наоборот. Горинский Мюнхгаузен – самый несчастный из всех собратьев по литературному миру. Совсем другой разговор, что он почти никогда не показывает своего уныния. Поскольку горд! Насмешки его не беспокоят, а вот жалости он бы не перенес…
Внимательный читатель, а вероятно, только такой и дочитал до этого места, так вот, внимательный читатель, по-видимому, как раз сейчас и вспомнил: еще на старте нашего марафона я уверенно заявил, что Мюнхгаузен мне близок и понятен. Вспомнив сие, внимательный читатель беспардонно поинтересуется: уж не ассоциирую ли я себя с ним, и не возомнил ли я, будто у меня столько же достоинств, сколько у барона? Отвечаю со всей серьезностью, на какую способен. Нет, у меня с Мюнхгаузеном не так уж много общих черт, а из его достоинств у меня лишь часть. Да притом меньшая часть! И я солгал, когда заявил, будто Мюнхгаузен мне понятен и близок. Он мне безмерно интересен – это да! Но он не так уж прост для понимания!
Любит ли он Марту?
Допустим, вы настаиваете на том, что любит безусловно! Тогда я переформулирую вопрос. Любит ли он ее настолько, чтобы жертвовать собой так же смело и не раздумывая, как он жертвует собой ради себя самого? Ради своей чести?
Боюсь, он из тех фанатиков, для которых дело жизни выше личных отношений!
Далее! Не ошибся ли он, выбрав себе в подруги ту, что не равна ему по объему личности? Ведь если вдуматься, то Марта мещанка. И предел ее мечтаний – тихий мещанский уют… Якобина, хоть она и отрицательный персонаж, но глаголет истину, бросив мимоходом презрительно:
– Дочь аптекаря – она и есть дочь аптекаря!
Барон Мюнхгаузен безусловно ненормален, как и все гении. Он болен. Дочь аптекаря не вылечит барона, а лишь снимет на время симптомы и облегчит боль, но затем, когда действие аптекарского снадобья закончится, болезнь проявится с тройной силой!
Я говорю это в смысле переносном. Но ведь и саму пьесу можно и нужно понимать как сборник притч.
Даже фантазии барона – готовые притчи!
– …И тогда я схватил себя за волосы и рванул… А рука у меня – ух-у-ху – крепкая, а голова – слава Богу – мыслящая! И вытянул себя из болота!
(Тут все предельно ясно! Это проще Нагорной проповеди! Да и глубже! Наше счастье в наших собственных руках! Но надо думать головой, прежде чем действовать. И во время действия голову включать обязательно!)
А что там дальше?
– Вы утверждаете, что человек может поднять себя за волосы?
– Обязательно! Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать.
(Господи! Да на основе заповедей барона Мюнхгаузена можно проводить мастер-классы и писать книжки для занятий по внутреннему росту!)
И это я так, наугад, практически вслепую, беру первое, что вспоминается!..
История с косточкой от вишни. По сути, что посеял, то пожнешь! Ты отправляешь в мир вишневую косточку – мир встречает тебя вишневым деревом! А выстрели он пулей? Что бы он имел спустя год? От мертвого оленя уши?
Горин понимал, люди хотят правды! Ему, и таким как он, так не хватало правды, что даже Мюнхгаузен у него отстаивает право говорить так как есть!
Горин, через Мюнхгаузена, обижался:
– Но я же сказал правду!
А время (в образе бургомистра) объясняло: