Кто-то (кто?), вопреки логике, здравому смыслу и прямым инструкциям, включил коррекционный двигатель, обойдя систему блокировки и сориентировав корабль, чтобы импульс затормозил орбитальное движение. Двигатель отработал штатно, полностью использовав оставшееся рабочее тело.
«Именно тогда я проснулся».
Именно тогда. Двигатель работал еще несколько секунд, что Джек ощутил собственным лбом. Высотомер, заново отградуированный Амартией в одно из последних его пробуждений (операция записана в журнале), показывал восемьдесят тысяч километров. Число менялось очень медленно – пока Джек смотрел на указатель, высота уменьшилась на полсотни метров. Практически круговая орбита.
Зачем?
Джек наклонился над экраном с последней дневниковой записью. Луи. Причем отметился он только один раз – проснувшись. О чем он думал? Что делал?
Получается: Луи решил, не посоветовавшись (да и как он мог?), изменить орбиту «Ники», потратив на маневр все оставшееся топливо.
Все. Оставшееся.
Джек давно (увидев боковым зрением красный цвет) понял, что произошло и что теперь будет. Но только сейчас, убедившись в правильности показаний и штатном состоянии всех систем корабля, впустил в сознание простую мысль, ставящую точку. Точку в экспедиции. Точку в жизни.
Джек сидел в кресле, смотрел на проплывавшую в левом иллюминаторе рыжую тарелку и вспоминал свою жизнь. Как он, оставшись дома один всего на полчаса (было ему четыре года, а мама ушла в магазин), разрисовал фломастерами все стены во всех трех комнатах, кроме спальни родителей, запертой на ключ. Рисовал быстро, понимая, что, вернувшись, мама его накажет, но у него не было сил сопротивляться внутреннему импульсу. Он должен был нарисовать. Ракеты, ракеты, ракеты, ракеты-роботы, ракеты-киборги, обычные ракеты вроде «Сатурна». Отделяющиеся части и запускаемые спутники его не интересовали: только ракеты. Вернувшись и перед тем, как отругать сына, миссис Чедвик сначала пересчитала нарисованные ракеты, их оказалось тридцать две в трех комнатах, на кухне и в коридоре.
Джек был готов к наказанию, он его заслужил и прекрасно это понимал. Подошел к матери, стоявшей, опустив руки, перед корявым изображением стартового стола с трехступенчатым тяжелым носителем, уткнулся ей в колени, заплакал – не для того, чтобы уменьшить слезами степень наказания, а для того лишь, чтобы мама поняла: он знает, что наказание неизбежно. Неожиданно для Джека, мама погладила его по голове, наклонилась, поцеловала в щеку и сказала:
– Не будем смывать до прихода папы, согласен? Пусть папа посмотрит. Наверно, ты не все нарисовал правильно, папа покажет, где ты ошибся.
У него сразу высохли слезы. Отец возвращался поздно, он работал на космодроме, где Джек ни разу не был, даже не просился – знал, что нельзя, папа только рассердится на его просьбу и огорчится, что не может ее выполнить. О ракетах, на которых папа летал, Джек думал еще тогда, когда, как ему казалось, не мог думать вообще. Он ждал наказания и был к нему готов, а к словам, что сказала мама, он готов не был и, не зная, как реагировать, сильнее прижался к маминым коленям, уткнулся носом и хотел так стоять до прихода отца.
Странно, но Джек совсем не помнил, что сказал отец. Много раз, став взрослым, пытался вытащить из памяти: открывается дверь, входит папа, видит… Не вспоминалось.
А сейчас вспомнил. Ну как же! Как он мог забыть? Открылась дверь, вошел отец, уставший после тренировок, поцеловал маму, наклонился, дотронулся холодными губами до макушки Джека, снял туфли, надел тапочки… Почему-то сейчас Джек вспомнил мельчайшие детали, вспомнил даже, что, хотя наступил вечер, свет в прихожей не включили и в полумраке отец, наверно, еще не разглядел разрисованных стен.
Потом, конечно, увидел. Долго стоял, рассматривая наивные детские изображения, мама начала говорить, что ничего, мол, все можно закрасить, Джек просто не подумал, не нужно его очень сильно наказывать, хотя, конечно, наказать надо… Отец нетерпеливо отмахнулся, подозвал сына (Джек подошел, прикрывая голову руками – ожидал подзатыльника) и, обняв его за плечи, сказал так тихо, что Джек не расслышал. Тогда. А сейчас, вспомнив, услышал голос отца и слова, им сказанные – будто самому себе, а на самом деле сыну, услышавшему их и понявшему много лет спустя: