– Дорогой доктор Манкора, – вздохнул Штраус. – Человеческое сознание – до сих пор закрытая книга. Человек приходит в себя после комы и начинает говорить на иностранном языке, которого знать не мог. Известны случаи, когда одна из субличностей у человека с диссоциативным расстройством идентификации… могу назвать фамилию: Балкер, он участвовал у нас в контрольных опытах в программе «Вместе в космосе»… Да, так он, повар по профессии, имел одну из субличностей, прекрасно разбиравшуюся в химии полимеров. Между тем, в школе по химии у него был самый низкий балл. Как это объяснить? Помилуйте, доктор Манкора, Гордона нет, он ничего не может ни подтвердить, ни опровергнуть, но Панягин жив и ничего не помнит. Ни-че-го! Был в коме, да. А ведь по словам того же Панягина… то есть миссис Гордон, они общались друг с другом – Панягин в голове у Гордона и Панягин, лежавший в коме. Скажите, это согласуется с разумом? Вот доктор Панягин – подойдите к нему, спросите – он не помнит ничего.
– В запутанных сложных квантовых системах… – начал Казеллато, но Штраус оборвал его взмахом руки, будто перерубил пополам фразу, отсек окончание и продолжил:
– Ах, оставьте! Эти ваши уравнения… эти ваши числа… Послушаю, что вам сегодня скажут коллеги. Я приехал не на ваш, как вы ожидаете, триумф, а – посмотреть, как вы станете выкручиваться. Одно дело, когда говорим мы с Селдоном, и совсем другое – физики, профессионально разбирающиеся в квантовой механике.
– «Мы с Селдоном», – хмыкнул Казеллато. – Не вы ли грозились упечь профессора за решетку?
– Кто старое помянет… – буркнул Штраус.
Помолчали. Штраус допил пиво, Казеллато – сок, Манкора – четвертую чашку кофе.
– Если бы к Энигме полетел наш астронавт… – сказал Манкора.
– Да куда «Спейс треку» против НАСА и стран кооперации! – воскликнул Штраус. – У «Спейс трека» проблемы с финансированием, «Антарес» взорвался на стартовом столе, полетное оборудование…
– Это не ко мне! – поднял руки Казеллато. – Я физик, а не инженер.
– Вот так вы все, – завершил дискуссию Штраус. – Как фиаско, так «я не…»
– Пойдем, – встал из-за столика Манкора. – Через полчаса начало.
– Я бы сказал: окончание, – поставил точку Штраус.
Летели почти точно на север. Что происходило снаружи, Гордон не видел, но наклонение орбиты восемьдесят три градуса, да еще в противоположном вращению планеты направлении в привычные представления о траекториях входа в атмосферу не укладывалось. Кабина казалась залита кровью – красное уже не мигало, растеклось по стенкам, пролилось под пальцы и на рукав. Трясло беспощадно. Гордон стиснул зубы, закрыл глаза, чтобы не видеть багровую пелену, но она осталась, только теперь это не были отблески сигналов, красное было в его сознании, красное с желтыми кругами, мельтешившими, будто множество солнечных дисков, заполнивших предзакатное небо. И тяжесть. Почему-то вспомнился читанный давным-давно роман… кого же… Астронавты на планете, где сила тяжести в восемьсот раз больше земной. Хорошо им. Сейчас, наверно, тысяча. Невозможно терпеть. Невозможно думать. Невозможно…
Жить.
Он хотел жить, но на него всей тяжестью навалилась смерть в черном плаще с кровавым подбоем и мяла, и тискала в объятьях, смерть хотела его, и Гордон уступил. Звук, который он услышал, был подобен ударам колокола на колокольне католической церкви, куда в детстве водила его мать, пытавшаяся учить сына библейским заповедям, которые он с удовольствием слушал, так же, как истории о монстрах, зомби и героических полицейских, спасавших хороших мальчишек от плохих парней в масках, похожих на рогатых динозавров. И еще был свист – все громче и пронзительней. Свист подавлял сознание, душу, в конце концов покинувшую тело, разорвавшую стягивавшие ремни, просочившуюся сквозь раскаленные стенки кабины спускаемого модуля и полетевшую рядом, указывая путь.
Душа летела вверх, к звездам, а модуль смертельно раненной «Ники» – к земле, к тверди, гибели и распаду. Но почему-то летели они вместе, и раскаленный воздух пел им песню из одной-единственной оглушающее-заунывной ноты.
Потом тяжесть исчезла, и душа вернулась. Сквозь стенки – в кабину, сквозь кожу – в тело. Что-то трещало, что-то бормотало, что-то плакало. И темнота. Крови на стенках больше не было. Красное погасло.