– Подумай об этом, – сказал Боб.
– Подумаю, – ответил я, – Но сейчас мне надо идти. Не хотелось бы опоздать на рейс.
– Останься у меня, – сказал Боб быстро, – У нас есть комнаты для гостей. А завтра сможем сходить к Джоане.
Я сосчитал до пяти и задержал дыхание: старый актерский прием.
– Нет, – ответил я.
Отказ прозвучал, так как мне хотелось: с тоской. С неохотой. С сожалением.
Боб пожал руку и похромал прочь со всей возможной скоростью.
Я промчался через терминал на полной скорости, чтобы не опоздать на посадку. Люди глазели. Морщины ужасно чесались, и мне пришлось забежать в туалет, смыть старческий грим. Служащий ТранСек рассматривал меня, подозрительно прищурившись.
Я позвонил на Ферму прямо из самолета, пока мы дожидались взлета. Ответила Гульнара.
– Ну здравствуй, чужестранец, – промурлыкала она. – У нас свидание?
– Конечно же, – ответил я. – Когда ты можешь принять меня?
– Вы хотите по-минимуму, – спросила она: – или чтобы все было в полном абажуре?
– Ажуре, – поправил я. По-английски Гульнара говорила превосходно, но со сленгом случались затыки. – Я хочу, чтобы все было в ажуре. Уже давненько не проходил полный курс.
– Так, сейчас посмотрю, – повисла пауза, а я слышал, как она стучит по клавиатуре. – Со среды никого нет. Нормально?
– Конечно же, – ответил я. – До начала тренировок целых две недели.
И снова перестук клавиш.
– Превосходно. Полное омоложение, пятидневный курс, начало в среду. Заплатите прямо сейчас?
– Вперед. Прошло?
– С вашим кредитным рейтингом? – спросила она. – Конечно же, платеж прошел.
Пауза.
– Я так рада, что вы не ушли на пенсию. Как вы играете! Это никогда не устареет. Как будто вы играете не просто в футбол, а одновременно еще в покер и шахматы. Терять это – никакого смысла.
– Дорогуша, – сказал я, – Я не могу позволить себе уйти на пенсию.
Ее ответ потонул в реве турбин. Я прекратил звонок, откинулся и повернулся к иллюминатору. Самолет набирал высоту и сделал круг над центральным Джерси перед тем, как повернуть к Атлантике. Где-то внизу остался потертый замусоренный Принстон, изнывающий от жары, и Боб, ковыляющий с тросточкой к поезду, который унесет его обратно в дом престарелых.
Бедный, бедный Боб.
Перевод с английского: Илья Суханов
Алекс ШВАРЦМАН
ПАДЕНИЯ ИКАРА
Мой мир – пара фотографий в прозрачных акриловых рамках, стоящих на тумбочке у кровати.
С одной из них улыбается молодая женщина в оранжевом комбинезоне. На груди женщины бейдж с именем. Я не могу прочесть, что на нем написано, сколько бы ни прищуривалась. Но я уверенa, что она – это я.
Оставшаяся часть комнаты безлика и неинтересна, в точности как больничная еда. Я безуспешно пытаюсь разогнать туман в голове. Но плотный и тяжелый, как хмурое утро в Бостонской гавани, он по-прежнему висит там. Я изучаю дешевые принты с цветами на стенах и скудную утилитарную обстановку комнаты. Я тщательно исследую комнату, отыскивая какие-то подсказки, что-то, что помогло бы мне вспомнить, но глазу не за что зацепиться.
На другой фотографии женщина средних лет, заплетенные волосы, добрые глаза. Я сосредотачиваюсь на ее лице, пытаясь разогнать туман в голове, но нет, он непроницаем. Моя память покидает меня, безжалостно и бесповоротно, все, что я могу, это держаться за самое важное. Это моя дочь, Кейт.
– Кейт, Кейт, – повторяю и повторяю шепотом, пока туман снова не накрывает меня.
Я слышу, как Кейт разговаривает с медсестрой в коридоре.
– Чертовы репортеры по-прежнему дежурят перед зданием, – говорит она. – Как бы я хотела, чтобы они оставили нас наконец в покое.
Я знаю, кто такая медсестра и кто такие репортеры. Общие понятия – это легко. Я помню наизусть таблицу периодических элементов и могу назвать все года, когда Ред Сокс выигрывали Мировую серию в XX веке. Какие-то бесполезные пустяки я вспоминаю с легкостью. Но у меня нет ни малейшего понятия, почему у здания репортеры. И я не помню свою жизнь.
Кейт входит в комнату и улыбается.
– Сегодня «хороший» день? – спрашивает она.
Туман рассеивается, немного, но достаточно, чтобы я вспомнила, что это наш ритуал. Врач говорил, что у меня впереди много «плохих» дней, но будут случаться и «хорошие». Я помню только это и ничего больше. Качаю головой.
Кейт хмурится и садится рядом на кровать. Она берет мою руку в свои. Я спрашиваю ее о бейдже на фотографии.
– Это ты, мама, прямо перед Икарусом, в тот день, когда вы улетали. На бейдже написано: «Анна Фримен, капитан».