– Напротив, – спокойно отозвался Чембара. – Просто в классическом вакууме вместо единственной квантовой вселенной с бесконечным множеством запутанных состояний мы создадим бесконечное число классических миров, взаимодействующих друг с другом. Не понимаю! – воскликнул он. – Я должен объяснять вам преимущество такой физики?
– Боже… – пробормотал Эрвин. – Мир, где будущее таково, каким каждый хочет его видеть…
– Счастье…
Кто это произнес?
– Для всех…
Кто сказал эти слова?
– Даром? – В чьем-то голосе прозвучало недоверие.
Нет, конечно. Бесконечно большая энергия квантового вакуума – достаточная плата.
Никто и отвечать не стал.
– Итак, – деловито произнес Чембара, – это мир, который мы создадим и будем познавать заново.
– Хильда, – тихо произнес Эрвин. – Я обещал вернуться…
Эрвин прожил еще три года и умер в январе тысяча девятьсот шестьдесят первого. Похоронили его в Вене, и, когда гроб опускали в могилу, физическая суть Эрвина, то, что называют душой, в существовании которой он всегда сомневался, уже стала частью бесконечного в пространстве-времени физического вакуума, вспененной квантовой реальности.
В колонии появился новый обитатель, и мир изменился.
– Я вернусь, Хильда, – сказал Эрвин.
– Все мы вернемся, – поддержал его ехидный Левкипп. – Кто куда. Кто как. Кто зачем. Эй, Чембара, ты сможешь воскреснуть! Слышишь, чокнутый?
Жанна СВЕТ
ПЕРЕД СМЕРТЬЮ МАМА ПОЛЮБИЛА МЕНЯ
С нею не любят общаться: слишком уж это утомительно.
То и дело она что-то поправляет на себе, одергивает, расправляет. Приглаживает волосы, тревожно глядя в глаза собеседнику – это тоже не все переносят. Что за манера – смотреть прямо в глаза, словно ищешь в них тень страха? скуки или неискренности?! Смотрит она при этом искательным взглядом, словно упрашивает о чем-то, молит, но о чем ее мольба, непонятно, да и некогда разбираться. Какие мольбы, о чем вы?!
Жизнь несется, скачет, до умоляющих ли взглядов? Пусть даже и думаешь о себе потом, как о колоде бесчувственной, это быстро проходит, а вот беспокойство, которое селит в тебе этот жалкий умоляющий взгляд, это постоянное одергивание и оглаживание одежды, постоянные поиски – неосознанные, разумеется, но все равно раздражающие – зеркала, темного стекла, любой отражающей поверхности, в которой можно было бы увидеть себя и убедиться, что все в порядке, какой-то нарциссизм наоборот – все это безумно утомляет и вселяет тревогу и желание смыться, уйти поскорее и поскорее забыть этот ищущий взгляд, этот торопливый захлебывающийся голос: она знает, что с нею не любят разговаривать, черт возьми, она совсем не глупа при этом своем поведении, она даже знает причину такой нелюбви к ней, но ей словно все равно, лишь бы только удалось рассказать как можно больше, пока попавшийся и томящийся собеседник еще не ушел, еще стоит здесь, перед нею, озирается тоскливо по сторонам, переминается с ноги на ногу и мямлит что-то вроде «да что вы говорите» и «поразительно». Тяжелое зрелище и тяжелое впечатление.
– Мама не хотела меня рожать. Она случайно попалась и собиралась избавиться от меня.
Она говорит это спокойно, даже апатично, как говорят о чем-то привычном, что стало уже рутиной и не вызывает эмоций.
Я смотрю на нее и жду продолжения, потому что продолжение будет, это уж наверняка.
– Бабушка иногда работала в ночную смену, а дедушки уже не было, он погиб при взятии Кенигсберга. Если бы он был жив, бабушке не пришлось бы работать, до войны они очень хорошо жили.
А тут бабушка приходит с работы утром… она почему-то раньше обычного пришла… Какие случайные мелочи могут спасти жизнь, даже удивительно. Пришла, значит, а на столе письмо недописанное, а в нём мама подруге пишет, что та должна соврать на работе, чтобы маму проводить, когда мама к врачу пойдет – от меня избавляться...
Я смотрю на нее во все глаза. Рассказывать такие вещи о себе! Ну, да, я в нашей конторе лояльнее всех себя веду, другие и глаза закатывают, когда она что-то пытается сказать, и хихикают, и провокационные вопросы задают. Я не могу так, это все равно, что пнуть попавшегося под ноги жалкого уличного котенка. Но близости между нами нет, мы не ходим вместе на обед, не перекуриваем по десять раз на дню, перемывая косточки друг другу, как это делают остальные. Да ее и невозможно представить даже перемывающей кому-либо косточки: она так заполнена собой, она сама себе заменила весь мир, перемывает свои косточки и до чужих ей дела нет. Нет, мы вовсе не подруги, не приятельницы даже. Тем более я удивилась, когда она пригласила меня.