Так что Галина своей работе радовалась, хоть и доставалась ей всегда самая грязная часть – приходилось не только мыть посуду, но и убирать помещения. Особенно тяжело было убирать туалеты – немецкие офицеры, ругая местное население «швайне», вели себя в туалетах еще хуже, чем эти самые хрюкающие животные. Кучи фекалий, разбавленные мочой, постоянно лежали в кабинках, будто господа офицеры соревновались – кто больше промахнется по сливному отверстию.
И все же Галина не жаловалась. Слишком многим было хуже, гораздо хуже, чем ей. Конечно, можно было бы и облегчить труд, многие девушки, работавшие в офицерской столовой, не брезговали строить глазки господам офицерам, и это вознаграждалось не только чаевыми. Но Галина считала это неправильным. К тому же, глядя на немецких офицеров, лихо пьющих шнапс под жареную капусту с сосисками, она все время видела перед собой загаженные стульчаки в туалете.
Вот только отношения с соседями начали портиться. На Галину посматривали искоса, как и на всех женщин, что работали в столовых, комендатуре и других немецких учреждениях.
– Дядя Сережа, – объясняла Галина одному из соседей, пользовавшемуся всеобщим уважением. – Вы ж поймите, это ведь просто работа. Что ж мне, с голоду помирать?
– Ну зачем же помирать? – удивлялся пожилой слесарь, и его натруженные руки с большими синеватыми ногтями странно по-женски всплескивали. – Никто ничего и не говорит, Галя. Просто место такое… ну, сама ведь знаешь, что там за девицы у вас работают.
– А я тут каким боком? – вспыхивала Галина. – Я там полы мою, дядя Сережа, вон, все руки стерла! – и она показывала изъеденную хлоркой кожу.
– Ну так никто ж и ничего, Галя, – пожимал плечами дядя Сережа. – Просто голодно. Особенно вот тяжело у кого дети. А ты иногда и на рынок продукты носишь, меняешь на всякое. Платье вон новое купила. Пальто опять же. Люди ж не слепые.
– Ну да, купила! – запальчиво отвечала Галина. – Так я ж не украла у кого! Я ж заработала!
– Ну так и я говорю, что заработала, – отзывался дядя Сережа, но Галина видела в его глазах неодобрительный огонек, и никак не могла взять в толк – в чем же тут дело.
Она уже не помнила – предпочла забыть, что случилось еще летом, почти сразу после оккупации города, когда комендатура издала распоряжение о создании Минского гетто для евреев – это распоряжение было расклеено на всех столбах, и евреи были обязаны переселиться за забор из колючей проволоки, ограничивающий вновь созданный еврейский район.
– Ну, может, оно и правильно, – сказала тогда Галина, прочитав распоряжение немецкого командования. – У евреев всегда была какая-то своя жизнь. У них и вера другая, и вообще. Вон они по субботам не работают. А среди нас они начинают забывать, что они – евреи. Так что все понятно. Это просто сохранение национальных обычаев!
Все посмотрели на Галину так, будто она внезапно сошла с ума, чем удивили ее до крайности.
– Да где ж они там все поместятся? – всплескивали руками женщины. – А дети, дети как?
Галина только пожала плечами. Не может быть, чтобы немцы, такие организованные, любящие порядок, не продумали все до тонкостей. Наверняка евреев там, за забором, уже ожидают комфортабельные квартиры и многое другое. Она им даже позавидовала немного – евреям предлагалось все готовое, а остальные должны были думать, как выживать в новых условиях.
Но почему-то остальные не разделяли мнения Галины, и она с удивлением увидела, что соседка сверху вовсе не собирается в гетто.
– Басечка, а что ж ты тут делаешь? – спросила она ее, встретив на лестнице. – Тебе же положено в гетто переселяться.
– Мало ли что положено, – хмуро ответила соседка. – У меня пятеро детей, Галина. Куда я там с ними? Да и вообще… всякое говорят…
Галина покивала соседке и задумалась. Детей действительно было пятеро. Маленькая Хавочка еще в люльке – она родилась за пару месяцев до войны, а старшему Левушке уже почти четырнадцать, большой мальчик. А Мойше, которого во дворе все называли Мишей, вовсе даже и не похож на еврея – голубоглазый и светловолосый, он выделялся из всей семьи. Бася с мужем гордились своими детьми. Но теперь Бася осталась с ними одна, Сема ушел на фронт, как ушли почти все мужчины. Как же она будет жить – одна, с пятью детьми, да еще и нелегально? А немцы строги, за нарушение своих приказов наказывают жестко. Ну, оно и правильно, ведь иначе как добиться порядка?
Галина думала целый день, а потом отправилась в комендатуру. За Басей приехали уже к вечеру, вытащили ее, простоволосую, в ночной рубашке, из квартиры, выбросили на лестничную площадку вещи, потащили в машину.