Прокофьев сумел стать таким «барометром». Говоря о нем, Вишневецкий был убежден: «Такого медиума нельзя в себе воспитать, им можно только родиться. Между человеческой природой и внечеловеческим миром уже не оставалось разделительной черты, все грозно колебалось и вращалось в ритуальном “циклоне”» [2009, с. 177]. Что это за «циклон», и какими свойствами «внечеловеческого мира» было обусловлено рождение Прокофьева? Эта статья пытается ответить на поставленные вопросы в рамках модели часов Феникса, рассматривающей большие исторические и астрономические циклы.
Более чуткого барометра той эпохи, чем
творчество Прокофьева, я не знаю в искусстве.
Борис Асафьев
Когда начинаются эпохи, кто-то должен оповещать об их приходе. По традиции, восходящей к Моисею, духовые инструменты служили пульсом ежедневной жизни и глашатаем смены ритмов. Они издавали трубный зов в дни нового года или смены 50-летних юбилеев. На Руси эту миссию исполнял вещий глас колоколов, звонивших в праздники или созывавших народ на вече.
В Часах Феникса был рассмотрен астрономический цикл Нептуна – Плутона с периодичностью в 493 года. Оказалось, что ему сопутствовали большие циклы в истории человечества. Дважды в тысячелетие, в те периоды, когда Нептун и Плутон наблюдались в одном и том же районе эклиптики, наступал «час Феникса». Длился он порядка 10 – 15 земных лет, и последний раз был отмечен в период 1885 – 1900 годов.
С приходом каждого часа Феникса на Земле происходили резкие смены повестки дня и ритмов жизни. Поэты, родившиеся в час Феникса, замечали знамения грядущих перемен ранее, чем жившие рядом с ними современники, родившиеся в другие годы. В России одним из вестников нового года Феникса стал поэт Велимир Хлебников (1885 – 1922). Одним из первых он расслышал в шуме небесных сфер призывный клич, исполнявшийся неизвестным дотоле инструментом – «хотелью»: «И я свирел в свою свирель/ И мир хотел в свою хотель».
Пророческая роль музыки в становлении нового года Феникса упоминалась в творчестве многих поэтов, рожденных в час Феникса, таких как Ахматова, Гумилев, Пастернак. Мандельштам, Цветаева, Маяковский. Ахматова говорила о музыке: «В ней что-то чудотворное горит». Гумилев писал о «медной музыке стиха» и о своей «певучей душе», подобной «дальним арфам». Мандельштам заклинал: «И, слово, в музыку вернись».
Американский композитор и музыковед Р. Гринберг дал определение музыки, как звуку во времени, или времени, упорядоченному звуками [Greenberg]. Если это верно, то музыка способна не менее чутко, чем поэзия, отражать исторические перемены. Проблема в том, что до изобретения звукозаписи невозможно было воспроизводить музыку прошлого, и потому в Часах Феникса историю музыки сложнее было проанализировать, чем поэзию. Радикальные перемены выпали на долю уроженцев часа Феникса 1885 – 1900 годов, ставших первым поколением звукозаписи.
Параллели в творческом всплеске музыкантов и поэтов того поколения были подмечены многими. Так И. Мартынов писал, что музыка Прокофьева несла эмоциональный заряд, сравнимый только с поэзией близких ему по возрасту поэтов: «В концерте [первом] есть современность мироощущения, по-разному воплощавшаяся в стихах молодого В. В. Маяковского и В. В. Хлебникова, словом – в творениях молодых, старавшихся вырваться из пут прошлого. Эта смелость дерзания живет и в музыке первого концерта Прокофьева» [1974, с. 74].
Цветаева уверяла, что в балете Прокофьева «Блудный сын» телодвижения сходны с ее стихами, а Маяковский возвел Прокофьева в ранг «Председателя земного шара от секции музыки». Поэт В. Каменский причислял его к футуристам, вспоминая, как во время игры Прокофьева казалось, «что в кафе происходит пожар, рушатся пламенеющие, как волосы композитора, балки, косяки, а мы стояли готовыми сгореть заживо в огне неслыханной музыки» [Мартынов, 1974, с. 153].
Прокофьев, как и поэты Серебряного века, родился в час Феникса, в тот краткий, но интенсивный период, когда на Землю пришло поколение, ставшее свидетелем ломки отживших устоев и творцом новых парадигм. Г. Ансимов писал об этом поколении: «Истинно великое не канет в Лету. Есть имена, которые люди будут помнить всегда. Среди них имя Сергея Прокофьева. Сегодня оно высвечивается все ярче, крупнее и – трагичнее» [1994, с. 9].