Ведущий сказал, что есть время для пары вопросов, и в третьем ряду встала карликовая старушка с сутулыми плечами в платье без рукавов. Ее английский был беден и плох, но «Освенцим» — не английское слово, и нет нужды в каких-либо больших лингвистических способностях, чтобы сказать «мать», «отец», «дедушка», «бабушка», «другая бабушка», «младший брат» и «шесть сестер».
Язык подвел ее только тогда, когда она попыталась сказать что-то о каждом из упомянутых ею родственников, и бессвязный поток слов пришлось бы разобрать и снова соединить в предложение, которое имело бы смысл: Маня играла на пианино. Отец верил в прогресс человечества. У младшего брата были связи с определенными элементами — даже после разборки и повторной сборки невозможно было узнать, о ком идет речь, — и когда немцы вошли, он попытался связаться с ними.
Ропот нетерпения постепенно разносился по залу. «Она не поняла ни слова из того, что он сказал», — пожаловался молодой человек передо мной, не понижая голоса.
Ведущий снова подошел к трибуне и встал справа от Первого лица в демонстративной позе ожидания, но прошло еще две или три минуты, прежде чем он прервал женщину и попросил ее перейти к вопросу, если он у нее есть.
Только после этого она перешла на иврит и сказала: «Я не читала книгу, но в газете писали, что уважаемый профессор потерял семью в Холокосте, и мне очень хотелось бы понять, как еврей… Как может еврей, который прошел через то, что прошли вы, господин, может говорить от имени нацистского монстра, да еще и распространять их пропаганду».
Передо мной послышался презрительный вздох. Я подумала: если бы только она знала английский лучше, если бы она надела более подходящее платье, платье с рукавами, если бы… Это ничего бы не изменило.
Не теряя самообладания, Первое лицо ждало, пока ведущий переведет понятные ему слова. Он снял очки для чтения, положил их в карман пиджака и терпеливым и решительным тоном человека, в который раз вынужденного отвечать на один и тот же детский вопрос, сказал, что этот ужас затронул каждого человека в той мере, в какой он человек. И поэтому, хотя то, что было написано в газете, правда, его личная близость к предмету не должна влиять на то, как следует оценивать книгу. В то же время он готов сказать, что именно из-за своей близости к предмету — а такая близость действительно существует — именно из-за этого он обладает особенно острой потребностью понять, — перефразируя Фауста — «что это за сила, которая поддерживает зло изнутри». И еще для него очень важно указать, что в отличие от негодной идеи, которую пытается донести некий голливудский фильм, понять — не значит простить. Человек может понять и не простить, и часто люди прощают только потому, что не поняли.
«Я полагаю, что, если бы я преуспел в том, что я пытался сделать, меня бы оценили по-другому. Но когда я сам сегодня смотрю текст, мне становится ясно, что я с треском провалился: муза меня не избрала. И мне остается только признать, что в итоге все мои усилия и жертвы привели к тривиальному произведению. Я не смог разгадать секрет и ничего не добавил к тому, что уже написали мои ученые предшественники. Похоже, что я не такой художник, каким себя считал, и моя ограниченность, которую я отказывался признать, ограниченность и первородный грех гордыни, являются основой моей ошибки. Задача, за которую я взялся, оказалась мне не по плечу. Я все еще верю, что однажды более великий художник, чем я, воспользуется небольшим прорывом, которого я достиг, и прольет свет на одну из величайших загадок человечества. Но в этот вечер я стою здесь перед вами и открыто признаюсь: я написал посредственное произведение, я бы даже без колебаний использовал слово „банальное“, и это, без сомнения, моя вина, mea culpa». Он поднял руки и древним, до тошноты знакомым жестом ударил себя в грудь. «Mea maxima culpa. Это моя самая большая вина».
Нелюдь сошел со сцены и занял место в первом ряду. Ведущий встал, чтобы представить следующую докладчицу, которая попросила посмотреть вместе с ней отрывок из популярной телепрограммы Опры Уинфри: интервью с Эли Визелем. Но, может быть, профессор хочет сначала что-то сказать? Докладчица быстро поднялась на ноги, пухлая, энергичная молодая женщина: совсем не такая, как та дама-профессор, которую мое воображение послало пообедать со моими свекрами в кошерном ресторане на улице Керен а-Йесод.
Я взяла желтый блокнот, в котором Одед не написал ни слова, и написала: «Я иду к Браданашвили. Если любишь меня, пожалуйста, скажи ему, что я хочу поговорить, и приведи его туда».