На минуту стало тихо. Дед-болтун достал бумажник. Объект, изображающий заботливого дедушку, открыл бумажник, вынул из него маленькую фотокарточку и протянул ее к свету: то ли сам хотел посмотреть, то ли нам показать. Телохранитель не шелохнулся, и рука вернула карточку на место.
— Отцы и дети, — вздохнул голос. — У вас, я слышал, тоже есть сыновья. Они уже, конечно, большие…
— Элинор? — муж мой, сама доброта, открывает передо мной дверь.
— У меня к вам вопрос, — прохрипела я. И тут же мое горло очистилось, и продолжение полилось ясно, словно само собой: — У меня к вам вопрос, ради которого, собственно, мы вас и позвали. Мне интересно, сколько женщин вы на самом деле изнасиловали?
Я не планировала этот вопрос. Как я уже говорила, вышло так, что я вообще ничего не планировала.
Рука потянулась к столу, взяла фиолетовый пастельный мелок и потерла его между пальцами. Рука, испещренная старческими веснушками, перевернулась и положила мелок на ладонь. Раскрывшаяся рука, не была рукой старика, и она не дрожала. Оранжевый свет освещал твердую руку, взвешивающую в ладони фиолетовый пастельный мелок.
Когда он начал отвечать, голос тоже был твердым, как и рука, болтливый тон пропал.
Он ценит мою прямоту, более того — он благодарен мне за нее. Говорят, что прямота — одно из свойств культуры сабров. Некоторые считают это признаком отсутствия культурной утонченности, но он видит это иначе. Он помнит, что еще в детстве я отличалась прямотой: в речи и, главным образом, во взгляде, у меня был очень особенный взгляд.
Он затрудняется с ответом на поставленный мною вопрос из-за содержащейся в нем презумпции виновности. Здесь присутствует юрист, и он, конечно, подтвердит, что такой потрясающий вопрос относится к этапу, когда так называемый преступник уже признал свою вину и ведутся переговоры по пунктам обвинения. Мы же не дети и понимаем, что единственный прямой ответ, который он может дать, сделает невозможным продолжение этого разговора. Ему лично будет очень жаль, так как причина, по которой он обратился ко мне несколько недель назад, заключалась в том, что он искал возможности кое-что сделать. Когда мой очаровательный муж пригласил его сюда, он вообразил, что я — с полным правом — собираюсь потребовать у него объяснений по разным вопросам, таким как, например, почему прервалась связь между ним и моим отцом. В этом, как и в других вопросах, он не снимает с себя вину, тем более что человеческая жизнь по самой своей природе включает в себя вину. Но все что произошло, сложнее, гораздо сложнее, и нам ни в коем случае нельзя ограничиваться поверхностной средой, называемой «признанием». Ему сказали, что Элинор ведет литературную колонку в газете, и, как человек, близкий к литературе, она, несомненно, обратила внимание на тот факт, что, хотя существует литературный жанр исповедь, не существует жанра «признание». Тексты признаний, полученных полицией в ходе допросов, никогда не представляют собой ничего стоящего. Он профессор, и его многолетние привычки трудно искоренить, поэтому мы позволим ему отметить, что вопросы, ответы на которые «да» или «нет», не прибавляют ясности никому из нас. Были ли у Сталина признаки того, что Германия собирается напасть? Да. Были ли евреи на ключевых постах в сталинском аппарате террора? Да и да. Проблема в том, что это «да» на самом деле не обогащает наше понимание и не поможет нам предотвратить какие-либо трагедии в будущем.
Как он упомянул в своей презентации, на которой мы были так любезны присутствовать, за что он очень нам благодарен, великий человеческий вопрос — «почему?»; и на это «почему?» коротких двух- или трехбуквенных ответов нет и не может быть.
В любом случае, ему очень грустно думать, что двое таких замечательных молодых людей как мы, его родственники, видят в нем закоренелого преступника. Он не жалуется, он понимает, что в свете нашей неполной информации, возможно, мы не можем прийти к другому выводу, но он еще не потерял надежды попытаться исправить наше впечатление.
Говорит ли нам что-нибудь имя Ханна Арендт? Если так, то, возможно, нам было бы интересно узнать, что процесс над Эйхманом она назвала неописуемо низким и отталкивающим событием. Что бы мы о нем ни думали, — ухмыльнулся голос, — он не Эйхман, и никто из нас ничего не выиграет, проведя показательный процесс над ним здесь, во дворе.