Чем больше я думала о конце, который она предложила, тем больше убеждалась, что у нее нет никакого желания размозжить мне череп и пролить мою кровь. Моя маленькая Немезида ограничилась битьем блюда спагетти и разбрызгиванием соуса, и эти символические действия не слишком меня беспокоили. Блюдо я не разбивала, но в дни, предшествовавшие ее появлению, как-то умудрился уронить и разбить три фужера из набора, стоящего на кухонной полке, и одну дорогую тарелку Веджвуда. Тарелку было жаль. Это была часть сервиза, полученного в подарок от свекрови на сорокалетие. Со своей рассеянностью и временной неуверенностью рук я, по здравому размышлению, смирилась. Смирилась и приняла. Поступки обязательно имеют последствия, и пока эти последствия не исчезнут, нужно сделать глубокий, осознанный вдох: сосчитать до восьми на вдохе, так же — на медленном выдохе, и терпеливо ждать, пока не спадет паника, в твердом убеждении, что ужас прошел, и это было не что иное, как простая паническая атака — преходящий симптом, подобный волдырям при ветряной оспе, которые видны даже после того, как пациент уже выздоровел. Главное оставить их в покое и не расчесывать.
Единственное, чего я ни в коем случае не соглашалась принять, была попытка Алисы поссорить меня с мужем. Скорпионье жало, направленное против того, кто мне дороже всех, меня возмутило. Скрупулёзно исследовав себя, Одеда, и клевету рассказчицы штампов, я решила после многодневных раздумий, что должна поговорить с ним об этом. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что пароксизмы угрызений совести не гнездятся, как вирусы, в его крови и не вырвутся наружу, заставив его проклясть тот день, когда он встретил меня и пошел за мной в пустыню и во тьму.
Никаких признаков вируса я не увидела, но в той ситуации, в которой мы тогда оказались, что можно считать нормальным, а что исключительным? В общем, мне нужно было, чтобы муж подтвердил мой диагноз, подкрепив его словами.
В разговоре с Одедом я не упомянула Алису. Алиса только запутала бы всё. Должна признать, что, несмотря на ее слабость, появление Алисы несколько подкосило меня. Видимо, я уже была немного подкошена — да, определенно была. И поэтому я, никогда не искавшая окольных путей к мужу, подошла к нему как-то вечером с писательским выражением лица и трусливо рассказала об этих двоих, которые возненавидели друг друга.
— Предположим, — начала я, потому что только так решилась спросить, — давай предположим, что кто-то написал нашу историю, и что писатель решил закончить ее вот так. Что ты об этом думаешь?
— Ты ведь не собираешься об этом писать? — испугался он.
— Мне просто интересно.
Мой добрый муж потер ямку на подбородке и сказал, что при всем его невежестве в литературе пересказанная мною история — это скорее фильм, чем роман, а я прекрасно знаю, что он не фанат стиля «фильм нуар». Во всяком случае, его не возбудила та конкретная фантазия, которую я обрисовала, — разве что черный кружевной лифчик, лифчик хорош, хоть и отдает слегка порнографией, — но в целом ему трудно поверить, что какой-то публике понравится этот сценарий, и он уверен, что он не единственный, кого это оттолкнет.
— Для чего нам искусство? — продолжил муж. — Чтобы черпать в нем мудрость и удовольствие. Но какое удовольствие и какая мудрость в том, что твои персонажи воюют друг с другом? Почему они должны быть наказаны? Для чего? По какой логике? По какой справедливости и психологии? Эти два человека любят друг друга, это главное, и в описанных обстоятельствах, как мне кажется, их любовь станет только крепче.
— Если подумать, Элинор, — его голос стал жестче, — если подумать, то, солдатом в Ливане, я, наверное, убивал людей, которые причинили гораздо меньше вреда, чем эта сволочь. Я ликвидировал людей, не зная, что именно они натворили, и, как тебе известно, я прекрасно сплю по ночам. Так скажи мне, почему этот мужчина, который хотел только спасти свою жену, не может спать спокойно?
Мне вдруг показалось, что я снова слышу того, кто возник передо мной на воображаемом экране, когда мы возвращались из пустыни. Словно образ, который муж надел, чтобы спасти меня, а затем снял, чтобы быть со мной настоящим, снова прокрался в дом.
Нет, он не возненавидит меня, подумала я, это исключено.
И никакой вины он не чувствует ни за собой, ни за мной. И в третьем лице говорит только потому, что говорит о выдуманных мной персонажах, а не о нас!