Вот. Это всё. Не считая того, что, когда я заставила их поверить, мама отравилась дигоксином, папа улетел на самолете в Италию, а я оставалась с сестрой до тех пор, пока не почувствовала, что больше ни минуты с ней не выдержу. Вот теперь действительно всё.
Неужели, всё?
Когда мама, тщательно подкрашенная, появилась в столовой, то сразу же представила меня дяде:
«С нашей умной Элинор вы еще не знакомы».
«Элинор и Элишева, — произнес он со странным акцентом. — Две дочки. Эли и Эли», — затем, как бы в шутку, взял мою руку, поднес ее к своему лицу, и, глядя на меня бесцветным взглядом из-под опущенных век, поцеловал.
Глава 6
Одед говорит, что в первые дни после того телефонного звонка из Америки со мной было трудно разговаривать: я стала по нескольку раз спрашивать, в котором точно часу он вернется домой, а дома кроме лаконичных предложений из меня ничего было не вытянуть. Что ж, если муж говорит, наверное, так оно и было, хотя мы с Одедом всегда звоним друг другу по несколько раз в день, и я не помню, чтобы в те дни надоедала ему больше обычного.
Наверное, мы и у родителей его были, не припомню, чтобы что-то отменялось, и конечно, мы им не рассказали о том, что нас беспокоило. Они оба знали о моей сестре, в смысле, знали, что ее изнасиловал зарубежный гость, и что, когда всё открылось, это разбило сердце моей мамы; что после всех этих ужасов папа поторопился сбыть с рук место преступления и сбежать от воспоминаний.
Они знали и о помешательстве Элишевы, и что она заново вернулась в наш мир чудесным перевоплощением — обо всем этом я рассказала Рахели, а через нее и Менахему, еще в начале нашего знакомства; время от времени, очень редко, она интересовалась, как поживает моя сестра, что у нее слышно.
Я много чего рассказывала свекрови и, подобно Алисе, направляла ее взгляд на шарики пыли под радиатором, чтобы не дать увидеть другую грязь. Я не сказала ей, кто погубил душу моей сестры. Это я сохранила в тайне, а им хватило мудрости не допытываться. Возможно, полагали, что мне его имя не известно, или, что это не имеет значения, у меня же была серьезная причина для молчания, я хорошо знаю, почему молчала, будто бы оберегая его имя.
Видимо, я пыталась создать впечатление, что семью Готхильф, которую вежливо называли «проблемной», перейти грань сумасшествия заставила «трагедия». Что, если бы не «наша трагедия» мы были бы, хоть и не без странностей, но всё же в пределах нормы.
Им досталась невестка, у которой сестра заперлась с оружием в туалете тренировочной базы № 12, а мама — намеренно или нет — уничтожила себя с помощью лекарств.
Они приняли в семью девушку с татуировкой, уверявшую, что «папа не сможет приехать на свадьбу».
Меня приютили как жертву трагедии, но сколько еще я могла испытывать их толерантность? Ведь даже толерантность самых терпеливых, широта души и взглядов гигантов духа имеют границы, а насильник в семье — это уже вне всяких границ. Они были щедры ко мне. Щедры необычайно, до слез, всегда великодушные, светлые и стойкие, но на каком-то этапе даже светлых и стойких неизбежно настигает физиологическое отвращение. Ну не могут они, никак не могут не ужаснуться тому количеству порченых генов, которое принесла невестка в их племя. Открыто возражать против такого сватовства они бы, очевидно, не стали, но не сомневаюсь, что их ужас в чем-то бы да выразился.
В четыре года мой Яхин душил в садике девочку. Пятнадцатилетний Нимрод прятал под матрацем журналы «Пентхаус» — это о чем-то говорит? Уж не признак ли это существенных изменений в клеточном ядре? Задолго до рождения сына я почувствовала, что не вынесу испуга своих благодетелей, их отвращения мне не пережить. После того, как Рахель погладила моего тигра, единственным моим желанием было, чтобы она гладила меня еще и еще.