Награжденное орденом и двумя железными крестами, это Первое лицо не боится пасть в бою, но при всем своем хвастовстве, оно, как «облаком газа», непрестанно окружено боязнью исчезновения. Под ехидный смех, повторяющийся снова и снова, как мотив, оно разгрызает пустоту до тех пор, пока навязчивый смех, разгрызание и гниль не сливаются для этого «я» в одно целое.
Спору нет, некоторые из первых лиц действительно страдают. Читатель призван посочувствовать несчастному одинокому лицу, преследуемому кошмарами: простому побежденному солдату, неудавшемуся художнику, дрожащему в приюте бедноты, и, главное, ребенку — обижаемому, разумеется, ребенку. Но ожидаемое сочувствие уменьшается с нарастанием пафосной жалости к себе, сходя на нет в необоснованных переходах от жалости к себе к сатанинской гордости, косноязычной грубости и утомительным лекциям.
Наш герой гордится своими страданиями так же, как и достижениями, и указывает, среди прочего, что в моменты, когда другие подвержены колебаниям, он один понимает, что выбор — между существованием и исчезновением; в своей гениальности и «радостном возбуждении припертого к стене» он способен обратить поражение в победу.
Несколько раз он сравнивает себя с Иисусом: в одном месте он говорит, что смерть окутывает его, как Иисуса и так же, как Иисус он должен воскреснуть, воскресить других и принести земле очищение. А в пятой, если не ошибаюсь, главе он грозит прогнать хлыстом из храма еврейских торгашей.
Хлыст тоже служит мотивом: неудачи подстегивают «я» как хлыстом. Голос «я» хлещет, как хлыстом, посетителей пивного подвала. Хлыст засовывают в глотку журналиста из «Мюнхен пост» в очень реалистичной сцене. В другой картине, не менее реалистичной, «я» лупит хлыстом свою собаку — если ты не подчинишь себе собак, они подчинят тебя.
Это хлысты, которые я запомнила, но там их было, несомненно, больше.
В одном из наиболее связных переходов рассказчик — из страха забвения — пытается реализовать свое существование в экстазе. Экстаз рождается в ту ночь, когда после оперы Вагнера «Риенци» юный «я» излагает свои видения «моему верному другу», а Линц распростерт у «наших ног».
Это лицо знает, что ему суждено быть лидером, он черпает силы в друге и городе, безмолвствующих пред ним. Через несколько лет на курсе «Гражданское мышление» его первый опыт повторится перед немногочисленными слушателями, потом их станет больше — сначала десятки, сотни, позже тысячи и миллионы. Их кровь вопит в «моем теле», сплачиваясь в единый дух, и заглушает смех. С этих пор, угрожает рассказчик, он единственный, кто будет смеяться.
Искусство — это экстаз, а экстаз — искусство, — утверждает он и, как артист, он непрерывно осваивает методы подъема духа от вершины к вершине, от трепета к трепету вплоть до полной реализации, которая и есть забвение. Одиночество исчезает, когда «я» и толпа становятся одним целым, иногда «к концу митинга мое нижнее белье так пропитано потом, что окрашивается в цвет моего мундира».
Говоря о массовых митингах, рассказчик смеется над теми, кого он называет иезуитами, жрущими плоть своего спасителя и пьющими его кровь. С помощью ряда людоедских метафор он описывает, как плоть и кровь того, кто призван быть спасителем, не пожирается толпой, а, напротив, он питается своей аудиторией, упиваясь ее мощью так, что их голоса начинают вырываться из его глотки единым воплем, а их мечты соединяются в нём в единый идеал.
Порой Первое лицо выступает на трех митингах в день, заявляя, что усталость ему не ведома. Молодежь типа «моего дорогого Гейдриха» просиживают ночи вокруг его стола, борясь со сном, стараясь не показать ему свою усталость, а ему, от которого ничто не укроется, не нужно бороться: сила и движение творят реальность, а сила, воплощенная в движении, не знает усталости и не ведает жалости. Эта сила растопчет всякого, кто встанет на ее пути. Один из рыцарей его стола рассказал о письме, полученном от подруги детства, в котором она просит пощадить ее брата. Гуманистические настроения должны быть искоренены. Мольбы — это хитрый яд паразитов, и никто в его окружении не избавлен от необходимости вырвать это жало.
Кому придет в голову жаловаться на беспощадное солнце, движущееся по назначенной ему орбите?
Всё. Были в книге еще и подробные — и, очевидно, достоверные — описания всяких политических интриг и маневров; может быть, это из-за них Одед назвал книгу учебником. Один единственный раз мне попалось слово «изнасилование»: Европу не уговорить сладкими речами — писало Первое лицо — эту суку нужно изнасиловать. Были и некоторые банальные философствования, типа: исторические нормы морали диктуют победители. Я уже не помню всех воплощений первого лица, на некоторых я останавливалась, другие пролистывала. Но основной дух книги я описала.