Если бы он сказал, что у него есть записки маркиза, я попросила бы почитать и поднялась бы с ним в его комнату взять книгу. Нелюдь был интересен: он вызывал гораздо большее любопытство, чем иезуитский монах или акробат. Я была так наивна, что, вернувшись в ту же неделю в интернат, пошла искать книгу французского писателя де Сада в школьную библиотеку.
Если бы меня спросили, если бы я говорила об этом с кем-нибудь, то вряд ли могла бы указать на какое-либо сходство между «Первое лицо, Гитлер» и «Сто двадцать дней»; никакого сходства, кроме того, что нагромоздили в них авторы: кучи трупов в одном и груды совокупляющихся тел в другом.
Другой читатель отнес бы их к разным типам. Я же, несмотря на то что монотонный отчет маркиза на первый взгляд отличается от рваного и перегруженного деталями стиля дневника первого лица, несмотря на это, я чувствовала — нет, не чувствовала, знала — что за ними обоими стоит одна рука и одно явление.
«Рука», говорю я, и «явление», но это не совсем рука. И совсем не «стоит». Правильнее: некая ряженая сущность, оскверняющая и пачкающая, единая текучая сущность, меняющая личины.
«Первое лицо, Гитлер» остался в мусорном баке в аэропорту О’Хара, куда я, к облегчению мужа, выбросила его демонстративным жестом. Но лицо не было лицом, и границ для него не существовало — прочитанная мерзость просочилась и осталась со мной и во мне. Я подумала, что должна собраться и противостоять мерзости с открытыми глазами.
Я подумала: укравшая первородство берет на себя ответственность старших.
Я подумала: сегодня я собрана-на-на-на. Собрана-на-на и организована. Сегодня я другая.
Чем больше я думала о первом лице, тем менее логичными были мои мысли, тем труднее мне было облекать их в слова или контролировать. И не было никакой возможности объяснить хоть что-то из этого выбритому профилю мужчины рядом со мной. Неужели я честно верю, что нелюдь преследует меня и может еще навредить моей сестре? Вот что спросил бы профиль — муж всё время деликатно спрашивал меня об этом — но этот риторический вопрос я отметаю, у него нет права на существование.
Первое лицо, Гитлер раздавил мою сестру и разрушил небольшую плохую семью, которая у меня была. Но даже плохие семьи имеют право существовать, а у меня была только эта одна. Он пришел и разрушил, и с момента его возвращения он меня преследовал, и я была по-настоящему преследуемой.
Глава 2
Выезжая из Чикаго, мы около часа кружили по нему, пока не выскочили на нужное нам шоссе номер пятьдесят семь. Одед молчал, я молчала, применив спасительное средство на все случаи жизни, — способность заснуть, когда хочется. И в худшие времена средство действовало безотказно: мысленно ступаешь на эскалатор — и ты уже в райских кущах… Я подоткнула куртку и уснула.
Мы двигались на юг, коричневые поля срезанной кукурузы простирались до самого горизонта. Огромные грузовики, дорожные указатели, промелькнувший трактор, хищная птица — в этом желтовато-коричневом лимбе почти не за что было глазу зацепиться. Чем же еще я могла заняться? Только спать. Я нагрубила мужу, но знала, что он меня простит. Солнце блекло просвечивало сквозь серость облаков, и, засыпая, я думала, что это полная луна светит в утреннем небе.
Моя сестра жила в городке с музыкальным названием Монтичелло — «Лимончелло», как в шутку назвал его Одед — да не в самом городке, а рядом, в месте, которое сами мы ни за что не отыщем. После долгих споров с Одедом, который не сомневался в своих штурманских способностях, я договорилась с Элишевой, что они с Барнетом встретят нас в гостинице, где мы собирались поселиться, в соседнем городке, минутах в двадцати езды от их дома.
Через три часа после того, как я уснула, Одед разбудил меня, въехав на стоянку Макдональдса. Вид из окна был не слишком городским.
— Поспала немного? — ласково спросил он, вкладывая мне в руку горячий стакан из пенопласта.
— Поспала много. Я что-то пропустила?
— Ты пропустила всю кукурузу! Короче, мы в Урбане. Этот выезд из Чикаго слегка выбил нас из графика. Если твоей сестре свойственна точность, они уже ждут в гостинице. Я подумал, что ты захочешь проснуться, прежде чем мы туда приедем.
Я положила голову ему на плечо. Он снял крышку с моего стакана, и я вдохнула аромат кофе, пенопласта и запах шеи моего счастья.
— Похоже, что всё налаживается. Даже погода пока нам на руку, — сказало мое счастье.
Оглядываясь назад, я нахожу, что встреча с сестрой в фойе отеля соответствовала всем литературным канонам.