Наше детство прошло в пансионе, наши личные впечатления возникали на его общественной территории: разве не будет для нас естественно встретиться снова в подобной обстановке? Разве не прекрасно, что сестры упадут друг другу в объятия в фойе отеля, и именно там, в фойе, смешаются их слезы? Очаровательно, не правда ли? Глупышка Алиса, покусывая кончик косы, сделала бы из этого очарования конфетку, завершив ею мою историю. До чего же приятно было бы закончить повествование этим декоративным финалом, приятным для желез и легко сжимающим сердце. Но к черту ее, глупышку с Аляски! К черту фальшивую литературную логику и лживое очарование! Я утверждаю, что, если бы Элишева жила в нормальном месте, мы с Одедом поехали бы прямо к ней домой, и там — у нее дома, а ни в каком не в отеле — состоялось бы воссоединение, ради которого, по-видимому, я к ней и летела.
Элишеве была свойственна точность — когда мы с мужем вкатили чемоданы в фойе, они с Барнетом уже ждали нас там. В первую минуту я ее не увидела, то есть увидела, но не совсем мою сестру. Я уловила вспышку узнавания, знакомое быстрое моргание, и в ту же секунду ее куртка схлопнулась с моей. Кажется мне, что мы очень долго стояли, обнявшись как медведи, по-моему, я даже закрыла глаза. А когда мы разняли объятия, сестра сказала:
«Oh my God, I’m so happy to see you! Thank you, thank you, thank you, my Lord, I’m so blessed.»
Так сказала моя сестра. По-английски.
Когда мы разняли объятия, я вдруг растерялась. Мы с Барнетом пожали друг другу руки, мужчины пожали друг другу руки, Одед пошел к стойке получать ключи, и Барнет настоял на том, чтобы забрать у меня чемодан и проводить нас в номер. Может, мы хотим отдохнуть? Нет, не надо, дорога было очень легкая, не считая выезд из Чикаго.
Зять предложил поехать вчетвером в их машине, но я, несмотря на туман в глазах, заметила, что муж не готов расстаться с рулем. Кое-как было решено ехать двумя машинами — женщины в одной, мужчины в другой — и только когда Элишева распахнула передо мной дверь сверкающего пикапа, до меня дошло, что она собирается сесть за руль, что моя сестра водит машину, да и как можно жить в таком месте, не умея водить? Конечно же, она водит, и даже повезет меня сейчас.
Еще до того, как она сняла куртку, я заметила изменение в ее внешности, не отдельные детали, а общую перемену облика. Женщина, доставшая из кармана ключи от машины, так сильно отличалась от девочки, ходившей по коридорам пансиона Готхильфа со связкой ключей в руке, что трудно было поверить, что это ее ипостась. Без куртки стало заметно, как она похудела, и, заметив это, я поразилась, как могла не заметить сразу, потому что ее лицо, обрамленное стрижкой каре, тоже утратило округлость. Я, которая в детстве отказывалась есть, округлилась после замужества, а лифчик начала носить в двадцать лет с небольшим после двух беременностей. Сестра же тем временем уместилась в тело поменьше. Но даже сейчас ее грудь под синим свитером оставалась больше моей.
Я похвалила ее внешность:
— Ты выглядишь, как пловчиха, — сказала я, и это было правдой, ее широкие плечи налились силой, которой не было прежде.
Сестра с благодарностью улыбнулась знакомой мягкой улыбкой, и к моему облегчению заговорила на иврите. Она сказала, что хоть и не плавает, но довольно много занимается спортом: тут все занимаются каким-нибудь спортом, и Барнет ее к этому поощряет и очень поддерживает. Благодаря его поддержке она начала бегать, сначала только на короткие дистанции, потом все дальше и дальше, сейчас она уже не может представить свою жизнь без этого. В прошлую субботу в классе Сары был забег родителей вместе с детьми, и она очень рада, что смогла принять участие, и ее девочке не пришлось за нее краснеть.
Сегодня, добавила она, Сару заберет из школы мама Барнета. Позже, после обеда, бабушка приведет ее домой познакомиться наконец с тетей и дядей. Ребенок, наверное, ужасно волнуется.
Мужчины на арендованном шевроле обогнали нас и скрылись за поворотом. Цвета города, по которому мы проезжали, отличались от желтовато-серого цвета дороги, ведущей к нему. Громадные зеленые деревья возвышались над домиками гномов. Другие деревья пылали красками листопада. Тротуары украсились красно-оранжевыми листьями, оранжевые тыквы, остатки Хеллоуина, улыбались нам от дверей домов. Рядом с поворотом, за которым скрылись наши мужчины, раскачивалась громадная резиновая статуя Санты, а сделанный из погашенных лампочек олень клонил голову к траве.
— Мне так о многом надо с тобой поговорить, — сказала сестра, и ее старое моргание собрало новые морщинки под глазами. Цвет волос сестры был темнее ее натурального. Неделей раньше я тоже заново покрасила волосы.