— Твоя сестра настоящее сокровище. Она уже рассказала тебе, что в прошлое воскресенье согласилась почитать нам Библию на иврите? Мы понимали, что она стесняется, и не хотели настаивать, но все мы так рады, что она преодолела смущение: послушать псалмы на иврите — такое не забывается! Я хочу, чтоб ты знала, как мы все её любим, и как мы ценим твою заботу о ней. У меня верный глаз — я вижу, что ты человек особенный.
Еще один панегирик моей преданности и силе. Я не знала, как реагировать на этот миф, автором которого, без сомнения, была моя сестра; сестра, которой и в голову не приходило — в этом тоже нет сомнения — что она приукрашивает действительность.
Выпалив, что Элишева всегда была замечательной, а я ничего такого не сделала, я тут же почувствовала отвращение. По взволнованному лицу миссис Дэйвис видно было, что мой автоматический ответ был принят ею как свидетельство моей скромности. Мой отец был мастером таких ужимок и жестов смирения.
— Еще хочу поблагодарить тебя за то, как ты приняла моего Барнета, — продолжала она расточать мне похвалы. — Он рассказывал, какое понимание ты проявила, когда вы только познакомились в Иерусалиме.
— Это было не трудно. У вас прекрасный сын, — промямлила я. А что еще я могла сказать?
Она согласилась, что Барнет, конечно, хороший, но не каждый сумел бы это увидеть тогда, когда он переживал кризис.
— Спасибо тебе за твою беспристрастность и расположенность к нему. В том состоянии, в котором Барнет тогда находился, нелегко было увидеть, каков мой сын на самом деле, — она понизила голос почти до шепота, который прогремел в моих ушах громче крика: — Других на твоем месте волновал бы еще и вопрос наследственности. Надеюсь, ты спокойна на этот счет. Тебя наверняка проинформировали, что у нас в семье не было ни одного случая шизофрении, ни с моей стороны, ни со стороны покойного мужа.
Интересно, что сказала бы конезаводчица, узнай она, что наша наследственность отягощена суицидом и сексуальным насилием.
В каком-то диком порыве я чуть было не рассказала ей всю правду о нас, чтобы только увидеть ее реакцию. Вместо этого я сказала:
— Барнет человек особенный. — От этой американской банальности у меня во рту возник привкус пародии, и я почувствовала укол вины. Миссис Дэйвис была добра к моей сестре, какое право я имею над ней насмехаться? Я не хотела насмехаться над ней даже про себя.
Насколько я могла судить, миссис Дэйвис знала об изнасиловании примерно то же, что я рассказала своим свекру и свекрови. Только в отличие от нашей семьи, в белом деревянном домике этот кошмар был одним из рядовых событий: родился жеребенок, выросла кукуруза, зима запаздывает, один из наших паломников сошел с ума в Иерусалиме, а его жена, которую он привез оттуда, — жертва изнасилования.
К этому моменту я уже поняла, что не только свекровь, но и все присутствующие знают всё о госпитализации Барнета и кое-что о том, что пережила моя сестра. Это преподносилось наряду с «израильским салатом», который Элишева приготовила в нашу честь, а объяснение этому я получила только на следующий день, когда мы гуляли в парке.
Разумеется, Элишева никому не рассказывала подробностей, но все присутствующие знали, что она «пережила сексуальное насилие», и вся община слышала о крахе ее семьи, и о том, каким чудесным образом Всевышний послал ей суженного.
— Представь себе, что кто-то спасает твою жизнь, — объяснила сестра, — и не просто жизнь, а тебя, спасает твою душу. Разве ты не хотела бы, чтобы люди узнали о нем, и что он сделал для тебя? Подумай, какой неблагодарностью было бы скрыть это. Наш Господь Иисус вытащил меня из пропасти. Даже если бы я прожила тысячу лет, миллион лет, этого было бы недостаточно, чтобы отблагодарить его. Разве можно скрывать такое чудо?
Ни в ту минуту и никогда после я не поддалась искушению вступить с сестрой в теологическую дискуссию и спросить, кто же сбросил ее в эту пропасть. Ее смущенная улыбка излучала бесстрашие, и я подумала, что «Господь Иисус», как она его называет, сделал то, что ни одному психологу не удалось. Я не могла не оценить его силу.
В одной маленькой деревушке в прерии жили-были старик со старухой, и слава о них разнеслась далеко-далеко по свету. Их называли «учителями любви», со всех краев земли стекались к ним несчастные люди за лечебной тайной любви.
Много лет назад привез старик жену в деревню. Он был очень болен. Она была ранена. Даже пушистые овцы в овчарне чувствовали ее ужасную боль, и жалобно блеяли всякий раз, когда она их гладила.