— Ты меня в чем-то обвиняешь? — спросила я сына.
— Мама, нет…
Это «нет», сопровождаемое резким движением головы, взывало ко мне: «перестань», «что ты делаешь?» и «мама, ты все испортишь», вот что оно означало, но я не перестала:
— Если ты меня в чем-то обвиняешь…
— Да что с тобой, мама? Тебя заносит!
— Правда? Если тебе есть, что сказать — прошу!
Сын Одеда глубоко вздохнул и опустил плечи.
— Я и не думаю тебя обвинять. Я знаю, что это очень непросто, особенно, с твоим отцом, который вас бросил. Я не так глуп, чтобы кого-то обвинять. Но мысль, что этот человек на свободе, что он не ответил за свое преступление — мысль, что такое возможно, меня бесит. Человек, изнасиловавший ребенка, я не знаю, что с ним надо было сделать.
— И что же с ним надо было сделать?
— Не знаю. Кастрировать. Так обычно отвечают. Говорят, что самые отпетые бандиты в тюрьме испытывают отвращение к насильникам. Может, этого я и хочу, и так тоже всегда говорят: пусть бандиты сами с ним разберутся. Главное знать, что этот подонок страдает, как страдали вы, а иначе жизнь выглядит неправильно, понимаешь?
Я была рада встрече с сыном, но эти последние минуты на пирсе были одними из немногих за время, проведенное в Сиэтле, когда я по-настоящему испытала радость. Я ясно представила, как здоровенный громила запирает дверь уборной и скручивает нелюдя — очевидно, навеяно кадром из какого-то фильма — после этого мои глаза прояснились, и я снова увидела Яхина. Молодой человек в клетчатом пальто с самой красивой в мире линией подбородка, авторитетный, педантичный и немногословный, с детства немного колючий и очень редко ошибающийся. Плод моего чрева. Как же я удостоилась?
Я всегда любила своих сыновей, но еще в машине с Яхином по пути из аэропорта что-то во мне словно испортилось. После нескольких месяцев разлуки и тоски по не требующей усилия близости — теперь это простое удовольствие ускользнуло. Естественное чувство не всколыхнулось во мне ни когда мы приехали в опрятную квартиру Яхина в кондоминиуме, ни потом, когда в дверях возник сияющий безбородый Нимрод, ни в те часы, когда мы сидели в двенадцати ресторанах, посетили два музея и гуляли по пристаням. Материнская любовь не исчезла. Если бы потребовалось, мать могла бы жизнь за них отдать. Правой рукой пожертвовать. Глаз лишиться. Любовь не ушла. Я знала, что она где-то там, под спудом беспомощности. Вот только чувство улеглось, сплющившись до назойливого окаменелого напоминания, от которого начинала зудеть голова.
Сиэтл восхищает: красивые здания, красивые люди, город врезается в океан и лес. В наш первый день в Сиэтле я сослалась на усталость. В следующие дни восклицала: «Какая прелесть, парусник!» или «Какой красивый дизайн», но эта пронзительная красота не могла пробить прозрачную оболочку, отделяющую меня от всего, что могло пробудить естественный восторг. С той самой минуты, как мы с сестрой вышли из парка, мое зрение утратило четкость, и, как ни моргай, картина яснее не становилась.
Я стояла у океана, я знала, что прибой — это «красиво», но красота оставалась снаружи, как концепция, изучаемая на уроках литературы: вот метонимии, это ирония, а бьющиеся о берег сине-серые волны называются «красота».
Одед и сыновья всё смотрели и смотрели, и радовались увиденному, и лишь я одна изрекала пустые фразы в слабой надежде, что чувство как-нибудь проснется и заполнит собой голос.
В первый вечер Хануки позвонили Менахем и Рахель и поздравили нас четверых с праздником. Пара рук чистила картошку, вторая пара ее терла, и, пока я разговаривала со свекровью, трое мужчин развлекались, топая по деревянному полу кухни в такт песне «Мы пришли развеять тьму».
Подруга Рахели была в парикмахерской и прочитала там одну из моих старых колонок:
— Из серии про зоопарк, колонка, в которой Алиса едет верхом на слоне в Вифлеем. Моя подруга просто очарована рассказом о слоненке, который сбежал из каравана и очутился на церковной площади. Она звонила в зоопарк, чтобы убедиться, что дрессировщик действительно выводит слонов ночью гулять по шоссе, и в какие ночи он это делает, но ей не сказали. Она знает, что ты не любишь рассказывать публике, что у Алисы правда, а что нет, она спрашивает, может ты все-таки согласишься сделать для нее исключение. Подруга говорит, что, если это правда, она должна разбудить внуков и показать им караван, особенно маленького слоненка. Что скажешь?