— Им это просто, они же тоже в Америке.
— Не знаю, — ответила я. — Что такое Америка? Расстояние от них до нее — это как отсюда лететь в Париж. Даже больше, в Париж хотя бы есть прямые рейсы, а сестрино Монтичелло в такой дыре, что добраться туда — целое дело. И кроме того, в их возрасте, как ты понимаешь, родственники — не самый привлекательный объект. Последнее, о чем они там мечтают — это тети и дяди.
В таком же духе я болтала со свекром и свекровью, эта болтовня должна была их успокоить: сестра далеко и во мне не нуждается. Ей есть к кому обратиться за помощью, я же свободна наслаждаться обществом близких мне людей.
Только, похоже, Рахель я не совсем сумела успокоить. Она спросила, начала ли я заниматься спортом, как Одед — мы обе считали, что пробежки ему на пользу, хоть он совсем и не растолстел. Но из-за того, что он был толстым ребенком, этот страх преследует его до сих пор. Она следила, хорошо ли я ем, спросила, правда ли, что я опять грызу ногти, или ей это только кажется; тяжело ли мне было расстаться с сыновьями — когда Нимрод возвращается? — и наконец добралась до Алисы.
Этого утаить я не могла. Собираясь в поездку, я сообщила редактору, что беру двухнедельный отпуск, но перед самым возвращением обнаружила, что не в силах отправить Алису в очередное путешествие.
Подобно каждому колумнисту, у меня была в запасе одна заготовка, которую только и надо было что слегка подретушировать и красиво закончить.
Моя туристка с косичками знакомится с лектором кафедры еврейской философии, и тот раскрывает ей тайну своего учителя Каббалы: оказывается, этот многоуважаемый учитель и ученый, один из основателей Еврейского университета, был тайно практикующим мистиком. В страшной тайне этот профессор пытался создать голема, и говорят, ему это даже удалось; говорят также, что в ночи новолуния его иногда можно встретить в лабиринте коридоров кампуса на горе Скопус.
Встретит ли Алиса голема? А если встретит, что он с ней сделает?
Каждый день я открывала этот файл и через минуту-другую закрывала, будучи не в силах написать ни слова. Голем сожрал Алису. Мою Алису съели. Голем проглотил голема.
Я сказала редактору, что подцепила в Америке вирус — пока не определили, что это, возможно, мононуклеоз, неизвестно, сколько времени это займет — лгала я с писательской естественностью; а свекру и свекрови я объяснила, что переживаю период засухи, с пишущими людьми это случается.
— Кризис писателя. Будем надеяться, это скоро пройдет, — сказала я, растерянно разводя руками, словно ожидая, что вдохновение упадет в них с неба.
Мой «период засухи» оказался удачным алиби для всех моих странностей того времени. Наша Элинор переживает период засухи — у творческих людей это бывает. Она это понимает, но ей все равно нелегко. Творчество — процесс мистический.
Что скрывалось за этим клише? Во время своих воспаленных метаний по городу я действительно пыталась преодолеть засуху с помощью действий, которые в прошлом обрушивали на меня множество идей: я углублялась в переулки, заглядывала в окошки церквей, прислушивалась к обрывкам разговорах в ночных пекарнях и открывала галереи. Но Алиса не появлялась, ее восторг окружающим миром исчез.
Иерусалим стал грязным. Сильные дожди вымыли весь мусор на поверхность. А я все равно выходила гулять, даже без своего щенка-Алисы. Ходила, блуждала по разрытым тротуарам, залитым водой, среди мокрых куч строительного мусора. То старый пакет прилипнет к ботинку, то ботинок наступит на расческу, ломая зубья. Бутылочные осколки грозят разрезать подошву, а над всем этим с деланным энтузиазмом орет радио. Опустилась завеса темного тумана и скрыла всё.
Каждое мероприятие, на которое я заставляла себя идти, раздражало слух взрывами хохота и деланно оживленными разговорами. Искусственность, притворство и лживость этой радости были невыносимы. Мне пришло в голову, что власти подмешали наркотик лжи в питьевую воду города.
Клиент-подхалим прислал свекру в подарок вазон с великолепной и агрессивной орхидеей.
— Возьмете ее себе? — спросила свекровь.
— Спасибо, не стоит. Я забуду ее поливать, и она погибнет зря.
— Я уверена, что ты снова начнешь писать. Ты же очень творческий человек, — решилась она утешить меня в том, что, как она думала, меня угнетало. — Во всем есть свой смысл, и всему свое время. Менахем предлагает, пока ты перезаряжаешь аккумуляторы, может быть ты захочешь снова подумать об издании сборника всего, что ты уже написала. Менахем думает, что ты недостаточно взвесила тогда полученные предложения. Ты писатель. Ты наш писатель. Наши друзья говорят, что твоя проза бодрит. Подруга просила переснять ей твои колонки про зоопарк. Она собирается переплести их для внуков и приклеить фотографии. Почему бы тебе не порадовать почитателей Алисы и не издать книгу?