Мне было трудно оторваться от компьютера больше, чем на пару часов, но и сидеть больше четверти часа кряду, глядя, как размножаются клетки информации, было выше моих сил. Я садилась, вставала, снова садилась; нелюдь ускользал сквозь дырки в сети, и иногда возникала странная иллюзия, что «Арон Готхильф» не один, их много. Я не нашла его связной биографии, у него не было своего сайта, но он упоминался в разных контекстах в качестве профессора шести разных университетов. Последним из них был университет Индианы, где была написана «Моя ошибка». Он менял места работы с такой скоростью, что мог оказаться, где угодно.
Я подумала: а вдруг, никакой конференции и нет, это тоже было ложью, чтобы ввести нас в заблуждение. И приедет он не весной, а, может быть, раньше. И что, собственно, имеют в виду, говоря о весне? Считается, что в нашей стране нет переходных времен года. Песах называют праздником весны, но в Песах, обычно, уже жарко. У него в Израиле есть сын, может быть, он вообще уже здесь, у своего сына.
— В ноябре он читал лекцию во Франкфурте, — сказала я. — «Понять — значит простить?» — так она называлась. Про Иерусалим нет ничего.
— Может, он умер, — сказал Одед. — Откуда нам знать? Попал под грузовик, или того лучше: его разбил паралич, и теперь он пускает слюни в какой-нибудь больнице.
— Это не так.
— Нет?
— Нет, я знаю. — Я не могла ему объяснить, как не могла объяснить себе, откуда я знаю, что нечисть еще жива, как я ощущаю ее присутствие. Но я чувствовала и знала, и мне было ясно, что, если он исчезнет, я и об этом буду знать. Как? Наверное, просто встану утром и обнаружу, что дядюшка исчез, и я могу дышать свободно.
— Ладно, пусть нам будет утешением, что в таком возрасте он больше не может никого изнасиловать, и, как видно, не собирается писать еще одну книгу о Гитлере.
— А если бы мог?
— Мог изнасиловать? — Одед посмотрел на свои руки. — Полагаю, что в таком случае я бы придумал что-нибудь не вполне укладывающееся в рамки законности.
— А как насчет того, что уже было?
— Что именно? Что может быть? Объясни, Элинор. Не убегай.
Но я и этого тогда не могла ему объяснить: не бывает «было», все что было, существует и сейчас, а прошедшее время — просто удобный грамматический обман. Ничто не проходит.
Объяснить не могла, но и убегать от него я больше не хотела, я просто оттолкнулась от стола и два-три раза ударилась спиной о холодильник.
— Не надо, Элинор, — Одед встал и схватил меня за плечи.
На этом этапе мы уже снова прикасались друг к другу, но только слегка. Обнимались аккуратно, избегая соприкасаться бедрами, так он обнимал наших сыновей. К утру, когда в доме становилось прохладнее, бывало, что одно спящее тело обвивалось вокруг другого. И всё это время Одед терпеливо ждал знака, которого я не подавала. Он был терпелив, вежлив и достоин уважения, всё что только можно пожелать, но эта ситуация держала его в постоянном напряжении и выматывала силы, уж я-то это знала.
Не моя вина, что у нас отняли всю страсть, я первая её лишилась — будто проникли в меня и изъяли. Одед хотя бы продолжал хотеть, а хотеть — значит жить.
— Скажи, чего ты хочешь. — Я стояла, прислонившись спиной к холодильнику, а муж руками защищал мой обнаженный затылок. — Говори со мной. Хотя бы говори. Скажи, что я могу сделать. И больше не бейся головой. Хватит!
— Я не знаю, — сказала я, — я не могу. Ты не понимаешь. — Через его плечо я, без всякой связи, считала бокалы — на полке девять, мы когда-то купили дюжину, куда делись еще три? — Досчитала — и ответ вырвался сам собой писклявым детским голоском: — Сделай так, что его никогда и не было — вот чего я хочу.
Мизансцена длилась недолго: я спиной к холодильнику, мой телохранитель гладит меня по голове против шерсти, как ребенка, а я чувствую, что его руке не хватает прядей, в которые можно было бы запустить пальцы.
Слабость, эта дурацкая детская слабость была нестерпима, я утратила контроль над всем, что нажила собственным трудом. После того позорного инцидента с Одедом я даже стала иногда по-другому думать об Эрике и ее играх с дигоксином. Потому что, если бы не ее дезертирство, если бы она была другой, у меня мог возникнуть соблазн положить конец этой слабости ее способом.
Мне пришло в голову, что благодаря маме аптечка и ножи для мяса не будят во мне искушения, и уже за это одно я, может быть, когда-нибудь отправлюсь на ее могилу и сотру с нее пыль. Элишева уверена, что я делаю это каждый год, и я ее не разуверяю.
Нет, аптечка меня не привлекала, а что касается причинения себе вреда, тут мои фантазии вертелись главным образом вокруг еще одной татуировки. Я почти с тоской вспоминала концентрированную, истощающую боль, с которой на моей руке появлялась морда тигра, и я подумала, что именно эта боль способна обеспечить какое-то облегчение: горящий огонь на икре или такой же, но побольше, на спине поможет охладить мне голову.