Мимо идут евреи в субботних одеждах. Неспешно, семьями, аккуратно неся судки из фольги.
— Комната 101, — сказала я, заводя машину. — Это тоже Оруэлл. «1984».
Цифры — прекрасная вещь, настоящая, более точная, чем поэзия. Номер рейса. Дата прибытия. Номер комнаты в гостинице. Пишущая машинка стучала в комнате номер 22 на втором этаже. Более ста дней она там стучала. Комната номер 22 была для моей сестры комнатой 101. Нет, не так. В комнате 22 происходило такое, чего ни одной девушке в кошмарном сне не привидится.
День, как я уже сказала, был знойный, и дух толкования меня не покидал.
— 101 — это не просто комната пыток, — объяснила я мужу. — Это нижний этаж личного ада. В ней воплощался в жизнь самый личный кошмар человека. У каждого есть такой кошмар: человека медленно сжигают, или хоронят заживо, или долго душат. Ты не смотришь порно, так тебе может быть не известно, что некоторые любят душить. Но я не об этом. Не о наслаждениях извращенцев. Я говорю о тех, кого пытают у Оруэлла. Для Уинстона, героя книги, самый глубинный кошмар — крысы, и именно это палач готовит ему в комнате 101: он помещает в маску голодную крысу и надевает маску ему на лицо. Но прежде он рассказывает Уинстону, что, по его опыту, крыса выгрызает глаза, хотя иногда предпочитает начинать со щек.
Продолжение о предательстве Уинстона, в котором он умоляет, чтобы пытали его любимую, но только не его; чудовищный момент, когда он кричит: «Делайте это с ней»; глава, в которой ясно говорится: «Я фотографирую. Возьми вместо меня мою сестру», — об этом я ничего не сказала. Эта глава на данный момент была забыта.
Глава была забыта, но это не так уж и важно. Ведь в конце оказывается, что любимая Уинстона тоже прошла эту комнату, которую прошла бы в любом случае, безотносительно к его предательству и к тому, что он там кричал.
Субботний полдень, евреи гуляют, навещают своих родственников.
— Давай прогуляемся.
Я отвезла мужа туда, куда отказывалась приводить его, когда мы только начали вместе жить. Иерусалим город маленький, и всё же в нем не трудно избегать конец улицы, находившейся когда-то на окраине района Бейт а-Керем, а теперь уже и не на окраине. Я и сама там не бывала с тех пор, как уехала на такси вместе с сестрой в трехкомнатную квартиру, сходить с ума вдвоем.
Я ясно вижу, как такси уносится в облаке вырванных страниц. Предприниматель, купивший у папы гостиницу, потребовал освободить ее в кратчайший срок — так нам Шая объяснил — и в суматохе и трауре не нашлось желающих забрать книги, собранные папой за многие годы. Произведения на французском, русском, польском, сербском, румынском языках, горы книг, которые он не умел читать — «мои найденыши», как он их называл — были спешно упакованы для отправки под нож. Джамиля, уборщица, жалела нас троих — к Элишеве она была особенно привязана — но Джамиля была уже стара, чтобы карабкаться на стремянку, и мне пришлось влезать и сбрасывать Шае книги с полок. Не было никаких прощальных поглаживаний. Книги падали на пол, поднимая тучи пыли. Переплеты лопались. На половинки книг наступали. Летали оторвавшиеся страницы. Так было. Но каждому ясно, что страницы не могли улететь на улицу и носиться в воздухе, и что это подъемная сила моего литературного воображения заставила их кружить вокруг такси. Сколько я себя помню, книгам я всегда придавала избыточное значение.
Когда мои родители познакомились, это место еще называлось «Пансион Пальма». Молодой работник штурмом взял сердце дочери хозяина. Студент, подрабатывающий в пансионе, попал в сети девицы — с Готхильфами правды никогда не узнаешь.
Но, так или иначе, после того, как Шая стал партнером в бизнесе, и как только он понял, что его жена никогда не позволит ему продать их общую собственность, он решил превратить судьбу в свой выбор и с громкой помпой нарек гостиницу своим именем: «Пансион Готхильфа». А постояльцам объяснял, что «пансиону» присуща европейская окраска, что плохо сочетается с «пальмой»; он подумывал назвать его «Гостиница Пальма»: «Для чуткого уха это звучит гораздо лучше, но „гостинице“ недостает присущей нам особой домашней атмосферы».
— Сказать по правде, тут никогда не росло ни одной пальмы, — сказала я Одеду. — Но это никому не мешало, и меньше всего моим родителям.
Предприниматель, купивший дом, снёс его и построил новый. Здание в четыре этажа с балконами, облицованное тонким камнем, двор превращён в стоянку. Жильцы третьего этажа выращивают каскадную герань четырех разных цветов: белую, красную, пурпурную и лиловую.
Снесенный дом был иерусалимским дворцом из вытесанных вручную камней. Каждый камень — со своим шершавым характером, у каждого — свой оттенок розового.