После растерянного выражения на наивном лице свекрови мое воображение забуксовало. Может возникнуть (или не возникнуть) слишком много вопросов. После сближения бокалов пути развития событий невероятно размножились. Разнообразие поз и выражений лица нелюдя… Какой смысл думать о том, чему все равно не бывать.
Нельзя сказать, что после того, как нелюдь материализовался в пространстве и времени, я стала вести себя импульсивно. Реальность замедлилась. Я замедлилась. Я хоть и продолжала ходить по городу, но ходила медленно.
Иногда, проходя мимо витрины, я видела в ней отражение древнего китайского мандарина: изображение мудреца на рисовой бумаге, терпеливо бредущего, спрятав руки в рукава. Пятна воды на стекле бросали тени на мой лоб и под глаза, а потеки вокруг рта превращались в усы.
Иногда я оказывалась на мокрой скамейке в позе лотоса, представляя собой идеальное подобие позолоченного Будды. Но никогда не сидела долго.
Еще я помню потрескивание в ушах, как при спуске с горы, но это ощущение перепада давления меня не беспокоило. Исполненная терпения, я стояла, наблюдая, как закипает чайник, и, подобно старикам, ждала, пока не проедут все машины, прежде чем перейти на другую сторону.
И только мысль о звоне бокала о бокал продолжала звучать эхом, она ширилась во мне, как трещина в защитной оболочке.
— Ты говорил сегодня с мамой?
— Да, она всё-таки пошла к зубному врачу. Он сказал, что можно не удалять.
— Ты говорил сегодня с мамой?
— Ты имеешь в виду банкет? Я много думал об этом. По-моему, лучше всего что-то предпринимать в последнюю минуту. В последнюю минуту мне будет легче найти повод не пустить их туда.
Я понимала, что перед мужем стоит непростая задача, и не ругала его. Элинор не хочет, чтобы вы встречались с кузеном ее отца. Почему? Потому что нам известно, что он нехороший человек. Она вдруг вспомнила, что ее родители плохо о нем отзывались.
Моя известная неприязнь к родителям исключала возможность того, что мой защитник выдвинет их отношение к кому-нибудь или их мнение в качестве аргумента.
Я понимала, и не сердилась. Солнце всходит и заходит, солнечная колесница едет своим путем, и река не может отклониться от заданного русла.
— Знаешь, я подумал… Ты думала, когда-нибудь, ты готова подумать о том, чтобы… — Одед играл карандашом: сначала балансировал им на одном пальце, потом покатал по бедру. Я с интересом наблюдала. Такие движения были ему не свойственны. Он не из тех, кому нужно что-нибудь держать в руках. — Может, ты готова представить, что будет, если мы им просто расскажем. Если скажем, кто он и что он сделал.
— Твои родители уже не молоды. Не стоит причинять им боль.
— Ты же их знаешь. Они не…
— Ты заметил, — перебила я его, — что твой папа называет его моим дядей? «Дядя Элинор», «Ее дядя приедет», «Ее дядя захочет».
— Ну, это-то как раз легко исправить.
— Ты можешь, конечно, это исправить, только это ничего не изменит, — терпеливо объяснила я.
Одед постучал карандашом по колену, словно проверяя свои рефлексы, и, пока я говорила, постукивал и колол себя.
— Твой папа прекрасно знает, что он двоюродный брат моего отца, он специально выяснил у меня степень родства. И не говори, мне, что он забыл или перепутал — твой папа никогда ничего не забывает. Вспомни только, как он отреагировал тогда в Испании после того, как прочитал книгу. Вспомни, как он пришел в бешенство от самой мысли о том, что впустил в семью Гитлера. Твоему отцу скоро восемьдесят. Мы не можем причинить такое ему, и тем более маме. Есть люди, которые заслуживают того, чтобы оставаться чистыми.
— Папу иногда заносит, это правда. В последнее время в офисе… Но это не значит, что он по отношению к тебе…
— Кроме того, после всех этих лет немного поздно обрушивать на них такое, — сказала я, нежно вынимая из его руки карандаш. В те дни я обращалась с ним нежно. Вернулись всякие тонкие чувства, иногда вызывающие дежавю, иногда, наоборот, ожидание печали.
Однажды в пятничный полдень после трех дней без дождя я наблюдала, как он тщательно оттирает невидимое пятнышко с дверцы своего джипа, и у меня защемило сердце от его детской сосредоточенности.
В другой раз я видела, как он оборвал увядший цикламен в саду, и мне показалось, что это мгновение — мой мужчина и мокрый, увядший и обезглавленный белый цветок — я уже переживала раньше. Он повернул голову ко мне через плечо, и меня пронзило знание того, как однажды я вспомню это движение, его улыбку и это прекрасное плечо.
Как умудренная опытом старуха, я снова и снова поднималась над временем: я оплакивала прошедший момент еще до того, как он прошел, и вкушала прошлое и будущее в настоящем.