Оказалось, что бояться нечего: видимо, доктор не имел привычки смотреть в лица женщин, которым делал аборты, а может, у него просто была паршивая память. Первое, что он сказал, это то, что после процедуры все у меня было в порядке, и что, если проблема существует, она определенно не связана с процедурой. Я не помню, сколько раз он повторил слово «процедура», но он употребил именно это слово.
— Всё-таки, позвольте мне вас осмотреть.
У девушки была тысяча возможностей: сказать ему, кто она; пригрозить; сбежать; сказать, что не хочет проверки, что пришла только посоветоваться; спросить, не делает ли он иногда аборты девушкам, которых приводит мужчина, годящийся им в отцы.
Тысяча возможностей была у нее, но девушка ни одной из них не воспользовалась. Она не возразила ему и не убежала. Она встала и пошла, куда ей было указано — за ширму, сняла джинсы и трусики, положила их на табуретку, взобралась на кресло и развела ноги. Вот что она сделала. Почему? Потому. Он велел, а она была Элишевой, и, прежде чем успела хоть о чем-то подумать, ее ноги уже лежали на подставках, и рука в резиновой перчатке копошилась у нее внутри.
— Вот и всё. Обычный гинекологический осмотр, — сказала я Одеду. — Если хочешь знать, девственницей я не была. Интересно, а если бы была, он бы заметил? Неважно. Люди платили и платят более высокую цену в борьбе за правду. А я — что я такого совершила? Подумаешь, осмотр. Каждая женщина через это проходит. Просто в моем случае это был первый в жизни осмотр.
Если бы у меня были какие-то четкие ожидания относительно реакции моего мужа, я бы сказала, что он их все оправдал.
Он не спросил: «Но всё-таки, почему?». Он вообще меня не расспрашивал, не пытался ласкать или утешать ребенка, которым я была тогда, с высоты настоящего.
— Плохая история, — сказал он, когда я закончила. — Очень плохая, но я рад, что ты мне рассказала.
Он пошел варить кофе, и когда принес мне чашку, заговорил о «тренированных и опытных бойцах», которые впадали в ступор. Он упомянул дело с участием одного из его командиров, и другое с участием известного адвоката, внезапно онемевшего в суде.
Мне необходимо было слышать его голос, и он дал мне свой голос. Мы лежали бок о бок, а он говорил со мной о том и о сём: о новом романе Нимрода — это настоящая любовь или просто результат одиночества? Об отце, который постоянно говорит о своем намерении свернуть деятельность в офисе, а на деле, в полном противоречии с его заявлениями, начал вмешиваться в дела сына так, как никогда раньше; и снова о своей давней мечте преподавать в школе: «Это просто мечта, я не думаю, что когда-нибудь ее осуществлю, но в последнее время я думал, что если бы только найти подходящее место, возможно, я мог бы преподавать несколько часов на добровольных началах. Например, преподавать дзюдо. Может, буду учить только девочек. Как ты думаешь? Из этого может выйти толк?»
Я слушала успокаивающую болтовню мужа, я действительно слушала, и даже отвечала. Только когда свет лампочки над сараем растворился в лучах восходящего солнца, его голос утратил нежность обыденности, и он сказал преувеличенно небрежно:
— Так я заеду за тобой сегодня вечером, и мы поедем на семинар, чтобы увидеть и услышать. И еще два момента: во-первых, ужин, на который мои родители не пойдут, должен состояться послезавтра. И, во-вторых, если тебе интересно, а я предполагаю, что интересно, и что ты уже сама разузнала: он остановился в отеле «Хайат».
— Откуда ты знаешь?
— Значит, не разузнала. Признайся, что не так уж плохо быть женой юриста. Хотя в этом деле мне даже не потребовалась помощь детектива. Я просто позвонил в университет и спросил у его представительницы.
— Но что ты ей сказал? Ты назвал свою фамилию?
— Конечно, нет. Я назвался вымышленным именем и сказал, что руковожу книжным клубом. И что мы хотим пригласить его выступить у нас.
Вопрос о местонахождении Первого лица преследовал меня последние несколько дней, но почему это волновало моего мужа? Я не знала.
Это было утро сюрпризов, и, устав от неожиданностей, я могла только предположить, что он выследил хищника, чтобы свести к минимуму беспокойство преследуемой жертвы.
Стрелки часов приближались к тому времени, когда должен был сработать будильник, и в оставшиеся минуты мы больше ничего не говорили.
Я вспомнила стрелу диких гусей в небе. Почему-то мне пришло в голову, что, всякий раз, достигнув места назначения, возможно, даже сейчас, эта неспешная, курлыкающая стрела поворачивается и возвращается в страну, из которой прибыла.