— Мать Тереза не Гитлер, — сказал он. — И говорить, что внутри нее есть «маленький Гитлер», тоже бессмысленно. Но даже мать Тереза, даже Януш Корчак способны, по крайней мере, в принципе, понять, кем был Гитлер. Поскольку ни один человек не является ангелом, сапог, который топчет и сокрушает, не выходит за пределы понимания любого из нас. Более того, для нас, людей, чрезвычайно важно понимать, что управляет и что поднимает ногу, чтобы попрать человеческое лицо.
Рот закашлялся. Лицо отодвинулось от кафедры, чтобы откашляться, и поправило на носу очки. Оно двигалось, как хотело, издавало звуки, какие хотело, и я видела каждое движение и слышала каждый звук. Стук в ушах утих, и никакая пожарная тревога, никакое самое соблазнительное удовольствие, не оторвали бы меня от стула: больше всего на свете мне нужно было видеть и слышать.
Он говорил о множестве исследователей, предшествовавших ему в попытке разгадать покрытую мраком загадку Гитлера с самого начала карьеры фюрера. В любой приличной библиотеке найдутся книги по этой теме. Некоторые из объяснений сенсационны в стиле желтой прессы, на них он останавливаться не будет, другие дают пищу для размышлений, но и о них он не будет сейчас говорить. Существуют тысячи таких текстов, он прочитал не все, но довольно много, а по некоторым из них ему даже довелось преподавать.
После многих лет изучения и преподавания, после всех объяснений, он чувствует, что мы остались с черной дырой, с неразгаданной загадкой, и что все объяснения, даже самые глубокие, это только слова, слова, слова… Каждое объяснение и каждая теория проваливается в черную дыру зла, равного которому нет, высшего зла, чистейшего и рафинированного.
Это осознание, это разочарование в словах, породило в нем идею, что для разгадки Гитлера требуется совершенно другой образ мышления. И это привело к выводу, что для того, чтобы проникнуть в глубины бездны, требуется не рациональное видение человека науки и теории, а видение художника, интуиция художника и смелость художника.
Он молча склонил голову и помассировал щеку указательным пальцем, будто хотел остановиться и подумать, прежде чем продолжать:
Когда он взялся за этот амбициозный — сегодня он без колебаний использовал бы слово «самонадеянный» — проект написания о Гитлере от первого лица, он искренне верил, что только искусство способно проникнуть в глубины самых злых душ. и исследовать их содержимое. Исследователи и ученые могут рассказать нам о Гитлере, но только искусство способно представить нам Гитлера как он есть.
В отношении этой книги ему предъявлялись различные обвинения. Он согласен с большинством своих критиков и даже готов добавить собственную критику в свой адрес. Но, по крайней мере, в одном грехе, в котором его обвиняли, он невиновен: тяжелое бремя написания романа он взвалил на себя не по легкомыслию, не из-за жажды славы или провокации. Поскольку он пришел покаяться, он будет откровенен: ему с самого начала было ясно, что некоторые люди не поймут, а некоторые оскорбятся. В этом смысле он приступил к реализации своего проекта с открытыми глазами, с ясным пониманием того, что и искусство, и правда безжалостны.
Что касается критики, то он и есть самый строгий критик своей книги. Как мы видим, он уже не молод, и последние годы своей жизни он посвятил единственной цели — разоблачению ошибки в своем произведении. Он серьезно ошибся в своих предположениях, но одно он может сказать наверняка и со всей прямотой: автор возложил на себя написание книги как священный труд. Автор всем сердцем верил, что, если и стоит чем-нибудь заняться — это написать «Первое лицо, Гитлер».
Его голос. Я должна описать неуловимое качество его голоса, без которого этот «отчет» был бы неполным. Я уже упоминала о неидентифицируемом акценте, но акцент — это не голос. Когда он говорил об искусстве, его голос патетически повышался, но в то же время в нем была нотка пародии, как если бы он представлял имитацию. Своего рода клоун, подражающий самому себе — клоун, изображающий клоуна, имитирующего подражание, самозванец, притворяющийся самозванцем, — до тех пор, пока слушатель не почувствует себя растерянным и глупым, потому что он понятия не имеет, что было в нижней части голоса и что он имеет в виду. То он казался искренним, то, казалось, насмехался над самим понятием искренности. Я хорошо помню действие этого голоса, но на этот раз я больше не ждала с нетерпением его следующего предложения в надежде, что оно откроет мне его намерения. Я уже знала, кто он такой. И я уже знала, что смысла искать не стоит.