- Да.
- Но если это так, то почему их не открыли другие специалисты? Разве логика его открытий недостаточно понятна, чтобы ее можно было расшифровать? Признаете ли вы, что, по утверждению доктора Нэгла, ни у кого другого не хватит ума, чтобы повторить его открытие в течение следующих ста лет? Или в вашем неписанном кодексе есть пункт, запрещающий это делать?
Дженнингс криво усмехнулся.
- Доктор Нэгл этого не говорил, не будем это обсуждать. Такого пункта, конечно, нет. Напротив, с тех пор, как Мартин выставил свои игрушки на рынок, едва ли найдется в стране ученый, который не пытается разгадать тайну этого закона природы. Но я знаю только одного человека, который пока добился частичного успеха.
- Можете ли вы назвать какую-либо причину этого отсутствия успеха? Действительно ли доктор Нэгл - тот исключительный гений, каким он представляется?
- Да, он необыкновенный гений, но не в обычном смысле этого слова, - рассмеялся Дженнингс. - Отвечая на ваш вопрос, я подозреваю, что существуют некоторые традиционные способы выяснения природы вещей, которые совершенно неверны в своем подходе. Я полагаю, что доктор Нэгл отказался от них и разработал для себя новые методы поиска фундаментальных знаний.
- И вы, как я полагаю, подскажите, какие поправки к Патентному законодательству, позволяющие доктору Нэглу получать патенты на законы природы, должен рекомендовать Комитет?
- Еще бы! - сказал Дженнингс.
После этого начались прения. Среди выступающих были и озлобленные, и растерянные. Сенаторы с изумлением слушали, как молодые исследователи высказывались об идиотизме юридических определений в научных вопросах. О том, что признается изобретением, а что нет. О казуистике, порожденной юридическими умами. О критерии новизны в сравнении с предыдущими изобретениями. О причудливых определениях статусных или нестатусных заявок. О таинственной "вспышке гения", столь необходимой для изобретательства.
Некоторые из молодых, менее сдержанных людей, делились горечью потерянных долгих часов исследований и разработок, признанных бесплодными с точки зрения патентоспособности, а следовательно и компенсации за свой труд.
Впрочем, толку от этого было мало, отметил Март. Репортеры записывали произнесенные слова, но горечь разочарования ученых не проникала в умы тех, кто мог бы защитить его от обвинений, выдвинутых Бейрдом и ему подобными. Прессе было гораздо легче цитировать Дикстру и его комично-мелодраматическую речь, чем искреннее разочарование исследователей, которые делали все возможное, чтобы поддержать Марта.
- В четверг, в полдень, - он сказал Берку, - мы должны перевести дебаты туда, где нас сможет услышать каждый заинтересованный человек. Даже если мы победим здесь, в этом маленьком Комитете, а потом и в Конгрессе, мы не изменим взгляды людей, подобных Бейрду. Он - настоящий враг.
- Что ты собираешься делать? - спросил Берк.
- Придется дать интервью в программе Бейрда.
Берк присвистнул.
- Брат, это равносильно тому, чтобы засунуть голову в пасть льва. Вы же знаете, он сможет уничтожить вас своими подлыми вопросами. Он препарирует вас как насекомое с воткнутой прямо в живот булавкой. Вы не сможешь сказать ни слова. А попытаетесь, он обрушится на вас с крикливыми и безумными обвинениями. Бейрд с вас шкуру снимет!
- Вряд ли, - сказал Март. - У меня дубленая шкура.
Бейрд пришел в восторг от этого предложения. Марту показалось, что комментатор едва удержался, чтобы не оскалить зубы. На мгновение он почти пожалел, что не прислушался к предупреждению Берка.
- Я бы хотел, чтобы это произошло как можно скорее, - сказал он. - До завершения слушаний.
- Сегодня вечером, - сказал Бейрд. - Я изменю сегодняшнюю программу и дам вам возможность изложить свою позицию всей стране.
Март кивнул.
- Встретимся в студии.
Ему не нужно было готовиться. Он точно знал, что хочет сказать. Главное, не дать Бейрду исказить его слова. Было очевидно, что тот обязательно попытается это сделать.
Для начала Бейрд усадил Марта на неудачном месте, так что его лицо было далеко от камер, чтобы только Бейрд мог напрямую обращаться к тем, кто смотрел его передачу. Как только они вышли в эфир, Март передвинул стул так, чтобы смотреть прямо в камеру. Сбитый с толку, Бейрд вынужден был или подвинуться, или сделать вид, что сидит позади Марта. Он подвинулся.
Свою передачу Бейрд начал с того, что пожаловался зрителям на трудности, с которыми сталкиваются телевизионные комментаторы в ходе своей общественной работы. Создалось впечатление, что доктор Мартин Нэгл был одним из тех самых тяжелых крестов, которые ему приходится нести.