И только вспомню, стоя на дороге,
Что жизнь, как прежде, полностью права...
Какие можно, пройдены дороги,
Какие нужно, сказаны слова.
Таня ГРИНФЕЛЬД
БРУНЕЛЛЕСКИ. ФЛОРЕНЦИЯ
Когда отстраивался Собор Петра,
Не думал, что придется силой,
Завоевав твои права, отдать
Все этому мундиру.
Когда я шел к тебе нагой,
Во власти жгучего желанья,
Не думал я, что тот огонь
Сожжет меня до основанья.
Я шел как жил, как жил любил.
Я был и страстью, и поэтом.
Я верил Вам. Я Вас любил.
О том не забывал при этом.
О том, что сохнут зеркала...
В недосягаемой той дали,
Что стоило ль повелевать
Тобой, не принося азалий?
Таких, каких и мы с тобой
Не видывали в этом месте,
Как будто бы не нас прибой
Вдруг вынес и оставил вместе
На этом бреге, без людей...
Без языка, без оснований.
И мы б владели миром всем,
Когда бы не было азалий и той,
Что помешала нам, заставив нас
обет нарушить.
И долго думал я б - что сам
Сумел семью свою разрушить.
Но выпал срок - и вот квинтет
Трубит опять о Новой Тризне.
Ну как нам не накликать бед,
Страдая так тут по отчизне.
Привыкши делать все с ранья,
Я снова приношу поэту
Свой труд, и верю, что Она
Оценит в зодчем том Лаэрта.
Прибьюсь опять к ее ногам,
Сломаю Ветхие Заветы...
И вновь отстрою этот Храм.
Верну Флоренцию ей эту.
Уистен Хью ОДЕН
Брюссель зимой
Струны спутанных улиц, кем - бог весть,
фонтаны немые, впавшие в сон,
город тебя избегает, он лишен
качества говорящего - "Я есть".
Только бездомные знают - есть ли,
местность обычно к смиренным добра,
несчастья их собирают вместе
и зима вмещает, как Опера.
И воскресает в ночи особняк,
чьи окна рдеют, как в сёлах дома,
словно фургон набита смыслами речь.
Во взгляде - История; право сберечь
этот город жестокий любой чудак
выкупит здесь почти задарма.