Выходные прошли, как в тумане. Понедельник вернул Семёна Семёновича во внешний мир, на работу. И он с неожиданным удовольствием врабатывался в привычный ритм, функционировал. А в среду утром, приняв душ и тщательно вытершись, пошёл на кухню, взял всё ещё лежавшую на столе отвёртку, осмотрел так, как будто впервые увидел такой диковинный инструмент, непонятно для чего предназначенный, и брезгливо бросил его в мусорное ведро. Он решил никогда больше не возвращаться к "этому". Он вернёт свою жизнь в прежнее русло. Эти ответы, а, следовательно, и вопросы ему не нужны.
...............................................................................................................
Перед самым Новым Годом позвонит мать и скажет, что вспомнила его. Но назовёт именем старшего, много лет назад умершего брата. Ему представится, что, повесив телефонную трубку, она - улыбаясь - скажет сама себе: "Как я его!.." Нет, как отвёртку, отбросит он эту мысль.
Затем придёт уведомление и он получит на почте письмо. Придя домой, вскроет конверт и увидит первые строчки: "Штраф за повреждение пломбы единого установленного образца..." Какой пломбы и какого, чёрт побери, образца? За что?..
И - сам штраф: на сколько там?
Семён Семенович отложит не вполне понятное письмо на кухонный стол, подойдёт к окну и, без единой мысли в голове, будет смотреть во внешний мир. Внешний мир будет смотреть на Семёна Семёновича.
С тем же пониманием, с каким, по всей вероятности, всматриваются друг в друга различные миры, ведь их углы зрения, а также и сами способы зрения, не обязательно совпадают.
Сева ГУРЕВИЧ
СОВИНАЯ ЗАВОДЬ
Из Книги пророка Даниила, 5-ая глава, стихи 22, 23, 30:
И ты, сын его Валтасар, не смирил сердца твоего... и ты славил богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и каменных, которые ни видят, ни слышат, ни разумеют; а Бога, в руке Которого дыхание твое и у Которого все пути твои, ты не прославил...
Семён Семёнович шёл по бессмысленному городу. Всё в этом скатывающемся в июньскую ночь пространстве было глупо и не взаимосвязано.
За несколько часов до этого он завернул в бар, и время начало замедляться: стопка за стопкой под половинчатые дольки лимона привели его в состояние раздумчивое и зыбкое.
- Дольки-ю-дольки, чтобы жизнь не такой сладкой казалась, - шутканул Семён Семёнович вслух.
От шурупа в голове исходил холодок, казалось, боровшийся с теплотой лета. Вот и пешеходный мост через полноводную сейчас городскую речушку. Навстречу ему приближалась шумная компания подростков.
- Дайте закурить! - и слово за слово.
Непонятно, сколько минуло времени. Река (река забвения?) - то слегка ускоряясь, то замедляясь - влечёт его сквозь тьму. Он понимает, что держится за какую-то плоскость, распластавшись по ней. Затем осознаёт, что эта плоскость - дощатая дверь, и он влип в неё всем телом, держась руками за края, отплёвываясь от тёмных набегающих струй воды. Что произошло? Банальная драка и беспамятство. Проводит левой рукой по лицу: щёку и веко саднит, на руке остаётся вязкая и сладкая кровь. Губы тоже разбиты.
- Какое плохое кино... - шепчет он реке.
Но ничего, пока - обошлось. Если могло бы быть лучше, значит, могло бы быть и хуже. Почти ничего не видно, отсветы города неразличимы на уровне глаз, на уровне перекатывающегося горизонта реки. Он уже трезв, и озноб всё вернее берёт власть над его телом.
Дверь, совершив неожиданно плавный оборот, ткнулась в едва различимый берег и замерла. Семён Семёнович, продрогший до костей, сам - как кусок дерева, отлепился от своей спасительницы, перевалился непослушным телом на мелководье и, подминая камыши, выполз на берег. Уже светало; руки, одежда - всё было в мокрой глине. Он уронил голову, закрыл глаза и то ли потерял сознание, то ли провалился в дёрганый и беспамятный сон.
Его перевернули на спину, и над ним склонилось миловидное и озабоченное лицо женщины, беззвучно говорящее что-то. Одновременно она то вытирала ему лицо какой-то не слишком мягкой материей, то гладила рукой. Он улыбнулся, и внезапно звуки ворвались в его мир: плеск реки, птичий щебет и женский причитающий голос.
- Как тебя звать? - спросил Семён Семёнович.
- Лада, - ответила Лада.
- Лада? Это - ладно. А меня - Семён... Семя, - словно вернулся он в детство.
Через полчаса они уже были в небольшом ухоженном доме из кругляка. Лада и невесть откуда взявшийся и испортивший весь романтический разворот сюжета отец Лады (со спокойным и властным именем Николай) отпаивали его травяным чаем. Ладе было лет тридцать, Николаю - наверно, под семьдесят. Был он жилистым, мощным, со всклоченной седой бородой и с гривой волос, таких же седых, туго стянутых на затылке выцветшей тесёмкой.