Сейчас спора меж ними не случилось. Генрих молча кивнул, соглашаясь со всем - и с необходимостью жертвы, своей и других и с молчанием, последовавшим после бегства из лаборатории. Жаль, что только в мыслях.
Тени, все равно к Штоклю приходили и преследовали тени, рано или поздно они все равно бы выплыли из тумана, из долгих зимних сумерек. Доктор как мог оттягивал их появление. Начал даже надеяться, что те сгинули в оборванном катастрофой поражения прошлом. Вот только арест и похищение Эйхмана, гонгом ударившее по всем беглецам из Германии в Аргентине, отразилось и в нем. Он стал бояться, нет не Моссада, конечно, что он ему: но британской или собственной разведок. Скорее МИ-6, чем БНД. А вышло... как анекдот. Спрятался от сыщиков, а нашла какая-то мерзотная медицинская корпорация.
Вот уж чего-чего, а появления Томаса предположить он никак не мог. И что теперь? Исчезнуть или ответить ударом на удар? Снова Шекспир, правда, трагедия другая.
- Вы о чем, доктор? - спросил Пашке. Значит, последнюю фразу он произнес вслух. Штокль покачал головой.
- Ты спрашивал меня об имени. А я и сам не знаю, что ответить. Да меня зовут иначе, но я настолько привык к Паулю Ашенвальду, что кажется, будто меня так и окрестили.
- А вас окрестили... простите, доктор, я забыл имя.
- Конрад Штокль, - Пашке кивнул. - Наверное, придется привыкать заново. Но ты можешь называть меня, как угодно.
- Я теперь не знаю, как мне вас называть, - ответил ассистент. - Правда. Если б знал... если бы...
- Ты о чем?
- Вы ведь убивали.
- Это не совсем так, Франц...
- Убивали, не лгите себе, - тряхнул волосами молодой человек. - Заказывали пациентов, вернее, заключенных на убой и препарировали. Устраивали сеансы вивисекции. Все думали, не один я, будто вы скрывались от нацистов, что вы спасали людей у себя в лаборатории, что ваши старания шли во благо не партии, а отечества.
- Хоть ты не путаешь эти понятия.
- Вы слышите меня? - глухо продолжал он. - Мне казалось, вы чисты, вы благостны, вы как ангел-хранитель для нашего городка. А теперь...
- Что изменилось теперь? Ответь, Франц. Ты узнал, что я делал опыты над людьми, жестокие, может, не всегда правильные или успешные опыты. Что жертвами наших изысканий стали сотни людей. Но...
- Именно. Пока вы были Ашенвальдом, я верил в вас, как в подвижника, как в благодетеля, как не знаю, почти святого. Я считал вас не просто учителем, наставником, вы для меня были как отец. Больше даже.
- А те жертвы, по-твоему, были напрасны.
- Я не знаю, доктор, напрасны или нет.
- Я отвечу: я создал лекарство, поднявшее на ноги твою сестру, мать, Монику Родригес, ее брата Рауля... мне долго перечислять?
- Я понял, какую цену все заплатили за лекарство.
- Именно, что никакую. Вся ваша плата не стоит и десятой доли первой ампулы альфаферонина, выращенной здесь. Я договаривался со столичной лабораторией, а оплачивало сперва правительство Хуана Перона, потом хунта одна, другая, третья, черт его знает, сколько их было. Но всем хотелось жить хорошо, счастливо, быть здоровыми, стройными, подтянутыми, править долго и усердно. Хотя все равно прогоняли.
- Вы о другом, а я о третьем, - как-то странно произнес Пашке. - Будто не слышите меня. Мы платили за ваши страхи, ваши сомнения, ваши... за все, что случилось с вами с тех пор, когда вы попросили первую партию заключенных из Заксенхаузена. Когда это было, скажите?
- В тридцать седьмом. Тогда Заксенхаузен еще не был концлагерем, это была тюрьма. И кого же ты хочешь повесить себе на грудь в качестве смертного греха, Франц, скажи, там большой выбор: насильники, убийцы, маньяки, гомосексуалисты, коммунисты, идиоты, просто подонки и извращенцы? Кого из них? - он молчал. - Вот видишь. Никого. Они заслуживали смертного приговора, и нам их отправляли за смертью. Да, поначалу я возмущался, но когда услышал, за какие грехи....
Ложь, маленькая и глупая. Знал изначально, когда только пришел человек из СС. Когда подписал первые бумаги. Когда обрадовано кивнул, пожав эсэсовцу руку, будто родному - да, это будет прорыв, это обеспечит лаборатории стабильный рост, те самые показатели для партии и народа, это несомненно приведет к созданию уникального препарата. Да и еще хуже, он готов был брататься с человеком в черной форме, называл его спасителем и... неважно. Потом, когда поставки из Заксенхаузена наладились, уже не вспоминал о нем. Вернее, напоминал, что им не хватает, чтоб увеличили, чтоб действовали активней, ведь и они не спят и не едят, они так близки к прорыву. Необходимо совсем немного. Еще год-два и будет создано уникальное по своим характеристикам лекарство. А потом еще несколько лет, кажется, он говорил о сорок седьмом годе, и обновленный препарат поступит на рынок, станет доступен каждому. Он говорил о сорок седьмом? Штокль вздрогнул. А ведь даже в сорок четвертом, после первого налета, казалось, их лаборатория будет работать, несмотря ни на что. И пусть придут русские, но и им нужны лекарства, врачи, умеющие их приготовить, а значит, его работы...