так Марушка начала смотреть на окружающее через призму мировосприятия древнего мудреца. Она часто стала повторять эти строки, которым было более тысячи лет, и чтобы не упустить ни одного нюанса, вложенного поэтом в тексты, она постепенно научилась читать их на языке оригинала – на иврите. Не беда, что Марушка не считала себя специалистом в средневековой древнееврейской грамматике. Вновь и вновь она повторяла слова этого полюбившегося ей автора: «Если будешь стараться познать все в одной области, то так ничего в ней и не поймешь. Для того, что познать один предмет, нужно для начала познать все».
– Как найти ту неуловимую грань, которая поможет точно установить соотношения между желанием углубиться в узкой области и тягой к широте эрудиции? Как научиться балансировать между целым и его составляющими?
Еще до знакомства с сочинениями Ибн Эзры Марушка часто повторяла слова российского поэта Максимилиана Волошина, что для гармоничного развития человечества, каждая последующая стадия развития науки непременно обязана уравновешиваться поднятием на следующую стадию развития Любви. С годами у Марушки все четче очерчивались представления о том, что наука по своему характеру зачастую требует от нас узости подходов, в то время как Любовь расширяет в нас приятие всего сущего. Зачастую Марушке хотелось делиться своими открытиями, наблюдениями и размышлениями на эти темы, но у нее никак не получалось начать их записывать. Сегодняшним читателям будет трудно поверить, но она годами мучилась из-за того, что не была в состоянии поведать свои заветные идеи даже сугубо личным дневникам. Нет, Марушка не боялась тютчевского утверждения, что «Мысль изреченная есть ложь». Она отчетливо понимала, что неполная правда и ограниченная возможность высказать себя, передавая свои чувства другим, вовсе не обязаны превращаться в искажение истины. Но стремление к целостности и к полноте картины постоянно порождали иллюзию непреодолимости барьеров. Так, стоило Марушке захотеть записать какую-либо мысль в дневнике, как ту же возникала серия вопросов:
– На каком языке писать? На том, что думаешь? На том, на котором написаны оригиналы строк, наведших тебя на эту мысль? Или же на том языке, который считается в данный исторический момент «лингва франка», т. е. общепринятым языком общения между людьми, говорящими на различных родных языках?
– Для кого писать? Для себя, чтобы потом, перечитывая, вспоминать самые необычные моменты? Быть ли при этом полностью откровенным или, наоборот, оставаться не в меру скрытным? Ведь порой люди так стесняются записывать в дневниках нечто личное, что подобно автору евангельских гимнов Чарльзу Уэсли или японскому поэту Исикава Такобуку и российскому композитору Сергею Прокофьеву, придумывают тайнопись, которую не смогли бы понять их близкие. Или лучше вообще обращать свои дневники в будущее, так беседуя с самим собой, чтобы через много веков вызвать интерес неизвестных тебе потомков к отжившему образу мышления, странным идеям, словам и устаревшим для них предметам обихода?
– Как записывать в дневниках слова других людей, с которыми ведешь мысленный диалог? Если писать в свободной форме, как на самом деле думаешь, тогда порой может посчастливиться писать то, что хочется, в тот момент, когда хочется это писать. Проблема в том, что при этом можно случайно допускать неточности. В итоге литературный стиль подачи зачастую воспринимается читателями несерьезно, как мифы или художественные домыслы. Напротив, академическая форма, требующая точности указания первоисточников, формулировок, годов изданий и страниц, отнимает столько времени для поисков конкретных ссылок и цитат, что из-за нее может полностью застопориться полет мысли. Марушке же менее всего было свойственно ограничивать свободу духовного полета, и ей всегда не терпелось поскорее понять, куда ведут ее мысли, и что они ей сулят. Даже когда она находила что-либо интересное, ей не свойственно было останавливаться подолгу на той или иной полюбившееся фразе. Наоборот, она еще быстрее пробегалась глазами по всей книге, чтобы в конце обрести свою собственную и порой оригинальную точку зрения. «Если бы я всегда заранее знала, на какую фразу захочу потом сослаться, то мне бы не нужно было читать всю книгу», – грустно подшучивала она. Но, дочитав всю книгу или статью, Марушка уже не хотела напрягать и без того усталые глаза, чтобы тратить дополнительные силы на перечитку. Ей всегда хотелось бежать дальше, начинать новые проекты или делиться своими мыслями не с бумагой, а с живо реагирующей аудиторией. В те дни на своих лекциях Мойра-Мара Делоне часто повторяла в привычном для нее напевном ритмичном стиле: