Я выпил.
– Вкусно.
Самогон был хорошим.
– А поцелуй? – хихикнула Донни Каравэн.
Но ни распорядитель танцев, ни гармошечник, ни я не смеялись.
– Давай танцевать! – воскликнула она.
Я заиграл «Вересковую гору» (Прим. пер. «Sourwood Mountain» – песня в стиле кантри), и губная гармошка поддержала меня своими стонами.
Прошло не так много времени, но танцоров поубавилось, а вот деревья, среди которых они танцевали, словно выросли и стали гуще. Мне это напомнило одну историю, услышанную еще мальцом. В ней рассказывалось, что дневные и ночные деревья – это отнюдь не одно и то же. Ночные могут столпиться вокруг дома, если тот им не нравится, стучать по дранке на крыше, ломиться в окна и двери, и в такую ночь наружу лучше ни ногой...
Под конец «Вересковой горы» рукоплескали уже не так сильно. Да и кричали «Еще!» куда меньше. Гости потянулись к бочке с самогоном за добавкой, но гармошечник меня удержал.
– Расскажи, как ты до этого додумался. Ну, менять лад, когда поезд подходит.
– Меня научил один знакомый. Дело было в местечке под названием Дубовый кряж, это в Теннеси. Как-то связано со звуковыми волнами, и к свету тоже в какой-то мере относится. Сам толком не разобрался, но так можно измерить расстояние до звезд.
Гармошечник, нахмурившись, задумался.
– Радар, что ли?
Я покачал головой.
– Нет, механизмы тут ни при чем. На этом просто основан принцип. Его придумал один иностранец, Допплер... Кристиан Допплер.
– Как, Христиан? Ну, значит, не ведьмовство, – проговорил гармошечник.
– Почему тебя это волнует?
– Когда мы в песне про черный поезд сменили тональность, чтобы он казался ближе, я посмотрел сквозь проход посреди дома. Вон там, глянь сам.
Я посмотрел и понял, что он имеет в виду. Долину прорезали две яркие полосы. Две сияющие полосы в безлунной ночи. Это выглядело так, будто снятые рельсы до сих пор на месте: там, где лежали раньше.
– А второй куплет, который спела мисс Донни... Он что, о...
– Да, – ответил гармошечник, не дожидаясь, пока я закончу. – Во втором куплете говорится о Коббе Ричардсоне. Как он молил Бога о прощении в ночь перед смертью.
К нам подошла хозяйка и взяла меня под руку. Крепкая выпивка уже ударила ей в голову. Донни Каравэн смеялась по поводу и без.
– А ты, – улыбнулась она мне насмешливо, – в любом случае, не уходи.
– Так мне особо и некуда идти, – ответил я.
– Оставайся здесь на ночь, – прошептала она мне на ухо, поднявшись на цыпочки. – К полуночи все разойдутся.
– Вот так просто приглашаешь мужиков ночевать? – Я заглянул в ее голубые глаза. – Даже совсем незнакомых?
– Уж в мужиках-то я разбираюсь будь здоров. Продлевает молодость. – Она провела пальцем по гитаре у меня за плечом, и струны зашелестели в ответ. – Джон, спой мне что-нибудь.
– Хочу все-таки разучить эту песню про черный поезд.
– Я тебе уже спела оба куплета.
– Ладно, а я тогда исполню то, что сам сочинил, – и повернулся к гармошечнику. – Подсобишь?
Мы заиграли дуэтом, постепенно повышая тон, и я, не сводя глаз с Донни Каравэн, спел новые куплеты:
Закончив, я оглядел тех, кто еще остался. Их было не более десятка, и они жались друг к другу, словно коровы в бурю. Почти все, ну, кроме здоровяка Джета, который стоял в стороне, глядя на меня так, будто хочет убить взглядом, и Донни Каравэн, с усталым видом прислонившейся к плакучей иве.
– Джет, растопчи его гитару, – приказала она.
Я передвинул гитару под мышку.
– Даже не думай, – предупредил я его.
Он улыбнулся, обнажив свои редкие квадратные зубы. И выглядел он вдвое шире меня.
– И тебя раздавлю вместе с гитарой, – пригрозил он.
Я положил гитару на землю. Джет ринулся, наклонившись, к ней, а я врезал ему в ухо. Хорошо все-таки, что я ограничился одной порцией самогонки. Он еле удержался на ногах, отшатнувшись на два шага.
Потом ему досталось еще пару раз покрепче – я бы никому не позволил так себя обзывать. Расквасил ему нос как следует, аж юшка потекла.
– Только чур по-честному! – неожиданно громко заорал гармошечник, подхватив мою гитару. – Хоть он Джету и не ровня, но пусть дерутся по-честному! Один на один!