телю, что в душу героя закралась какая-то страсть или грех. Далее мы узнаем, что за страсть: Взбесился я за повреждённый шлем, Геройству что виною было? – скупость. Да! заразиться здесь не трудно ею Под кровлею одной с моим отцом. [42, 351]. Эта страсть побуждает юношу презрительно отзываться об отце (интонация строк – насмешливая) и браниться на ростовщика Соломона (именнуемого далее Жидом). Но, в продолжении беседы, Альбер называет Соломона то «разбойником», то «милым»; на наш взгляд, это вполне доказывает – кротость и послушание уступили дерзости и неповиновению. Дух неповиновения приводит к страшной потаенной надежде на скорую кончину отца: Ужель отец меня переживёт? [42, 355]. Однако совесть в Альбере еще жива и помогла ему на время избавиться от искушающих мыслей: когда речь зашла об «средстве», с помощью которого можно было бы отравить его отца, он пришел в негодование: Собака, змей! что я тебя сейчас же На воротах повешу. [42, 359]. Подчеркнем, что окружающие его не видят угрозы в этой затаившейся страсти, ведь настоящий грех распознать бывает нелегко, он принимает разные формы и провоцирует изменчивое поведение. Увидев, что отец враждебно настроен к нему, он разгневался, и этот грех снова стал управлять поступками героя, что привело к жуткому последствию – к принятию вызова: Альбер: Вы лжец. Барон И гром ещё не грянул, Боже правый! Так подыми ж, и меч нас рассуди! (Бросает перчатку, сын поспешно её подымает.) Альбер: Благодарю. Вот первый дар отца. [42, 371]. Читатель снова заметит, что слова юноши произнесены с насмешкой, с которой отзывался об отце в начале; и так, смеем полагать, отношение к нему не изменилось, гнев, что накапливался и таился в душе Альбера, не давал ему одуматься и простить отца. Таким образом, мы можем сделать вывод, что душа Альбера подвергалась греху гнева, который родился из реакции на скупость отца и трагичные последствия его вызваны тем, что Альбер считал искушение чувствами, которые можно не воспринимать всерьез. Далее укажем, причиной соучастия Жида переживаниям молодого рыцаря служит понимание, вызванное непосредственным отношением этого персонажа к деньгам: он ростовщик. От этого он смотрит на них с точки зрения опыта: Старик же видит в них друзей надёжных И бережёт их как зеницу ока. [42, 356]. Из этих строк читателю может показатся, что ростовщик – холоден и беспристрастен, что он не знаком ни с какими грехами. Однако мы полагаем, что рассуждать о предмете греха может спокойно тот, кто подвергался ему и поборол. Наблюдая, как юноша рассуждает об отцовских богатствах, меняет свою позицию: Пошли вам Бог скорей наследство. [42, 357]. Читатель видит, как еврей способен изменить свое мнение в связи со сложившейся ситуацией: Жид В стакан воды подлить... трёх капель будет, Ни вкуса в них, ни цвета не заметно; А человек без рези в животе, Без тошноты, без боли умирает. ... я думал, Что уж барону время умереть. [42, 357-358]. Видим, что выглядят слова Жида как простые советы, но о чем ижет речь в них? О том, чтобы лишить человека жизни ради скорого получения наследства! Сам Жид считает это лукавство чувством юмора: Жид: Виноват! Простите: я шутил. [42, 358]. Но доверия слова еврея не вызывают; по нашему мнению, это также указывает, что у него есть потаенные грехи и страсти (слова человека с чистой душой не вызывают сомнения у окружающих). Далее мы можем отметить, что Жид уходит, по приказу Альбера («Вон, пёс!»), эти слова дают ему некоторую характеристику – слепая преданность, постоянное угождение и покорность, а чрезмерность добродетели приводит к тому, что она становится пороком (грехом) ). Следовательно, мы можем сделать вывод, что душа Жида также подверглась влиянию греха – лукавством и чрезмерным стремлением угодить (признаки гордыни). Подчеркнем, что Барон косвенно он объединяет и сына (Альбера) с Жидом, и Герцога с Альбером. Читатель может сделать вывод, что он – главный герой данного произведения. При этом их всех объединяет богатство. С первой репликой Барона мы сталкиваемся с тем, что с богатством он взаимодействует по-своему: Весь день минуты ждал, когда сойду В подвал мой тайный, к верным сундукам. Счастливый день! [42, 366]. Читатель поражен, каким высоким эмоциональным тоном пронизана речь, которая указывает на высший подъем души. Он узнает, чем вызван этот подъем: Что не подвластно мне? как некий демон Отселе править миром я могу [42, 366]. Читателю может показаться, что речь изобилует местоимениями «мне», «моей», «я» - это означает его намерения только самим распоряжаться золотом, в этом мы наблюдаем не только жадность, но и себялюбие. Но далее совесть подсказывает персонажу, что золото – не просто металл и средство накопления, они добываются нелегко, и он осознает это: А скольких человеческих забот, Обманов, слёз, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель! [42, 367]. Но гордыня «перебивает» голос совести и Барон отрицательно или с презрением отзывается о всех, кто трудами и с риском достал для него денег (отдать как долг): А этот? этот мне принес Тибо — Где было взять ему, ленивцу, плуту? [42, 367]. Далее оно перерастает в какое-то незнакомое чувство, описываемое самим Бароном так: …сердце мне теснит Какое-то неведомое чувство... [42, 368]. Мы полагаем, что это чувство – продолжающиеся угрызения совести. При этом Барон стремится избавиться от этого чувства, отвлечься и потому вновь обращается к золоту: …Я царствую... но кто вослед за мной Приимет власть над нею? Мой наследник! [42, 369]. Наблюдаем, какими гневными словами обращается отец к единственному сыну лишь потому, что тот его законный наследник; он не желает делить золото с ним, ни с кем (скупость). Хотя сам Барон уверен, что вправе обладать деньгами, оправдываясь лишениями и страданиями: Кто знает, сколько горьких воздержаний, Обузданных страстей, тяжёлых дум, Дневных забот, ночей бессонных мне Всё это стоило? [42, 369]. И так, мы видим, что более мелкий грех перерастает в крупный, если поощрять его в своей душе, считая чувством, положительным и справедливым, как это произошло с данным героем. Скупость Барона наделяет его желанием приписать несуществующие черты поведению наследника. Он молодость свою проводит в буйстве, В пороках низких... [42, 373 - 374]. Читателя не удивляет тот факт, что после вмешательства Герцога сын уходит; вероятно, нечистый дух нашептывает Барону о необходимости снова вернуться к деньгам, которые вот-вот может взять его наследник. И автор расскрывает перед нами ужасающую картину повиновения этим помыслам, настолько сильным, что они привели к гибели: ... душно!.. душно!.. Где ключи? Ключи, ключи мои!... [42, 379]. Таким образом, мы можем сделать вывод, что душа Барона издавна жила греховным себялюбием и гордыней. Оно выражалось в отчужденности, подозрительности, недоверию к другим и в повышенном внимании деньгам, лишь при помощи которых он ощущает счастье и отвлекается от угрызений совести. - Слова Сальери поражают читателя мрачным тоном: Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше. Для меня Так это ясно, как простая гамма. [42, 379]. Мы полагаем, что эти слова характеризуют душевное состояние героя: им овладело уныние. Заметим, что скука (также признак уныния) упоминается в речи Сальери: Отверг я рано праздные забавы; Науки, чуждые музыке, были Постылы мне [42, 380]. Читатель видит, как персонаж отзывается о своем творческом труде: «надменно», «упрямо», словно восхваляет самого себя; это подсказывает, что некая страсть еще закралась в его душу. Нам говорит об этом его холодное отношение к предмету своего творчества: Музыку я разъял, как труп. Проверил Я алгеброй гармонию. [42, 380]. Подчеркнем слово: «проверил». Оно выражает полную уверенность и положительное отношение к самому себе, прилежащее к нему словосочетание: «алгеброй гармонию» косвенно указывает на амбициозность и тщеславие Сальери. Как видит читатель, среди композиторов, благодаря своему старанию, Сальери достигнул успехов и, казалось бы, ничто не должно волновать его душу после достижения всех целей. Но сам персонаж указывает на ошибочность этого мнения - он отмечает: Я завидую; глубоко, Мучительно завидую [42, 381]. И так, препологаем: уныние Сальери «заглушалось» небольшим тщеславием, пока были поставлены задачи по достижению успеха, но как только тщеславие удолетворилось, найдена новая причина – зависть к Моцарту. Читатель замечает, как чувство несправедливости (при влиянии зависти) заставляет персонажа даже бранить любое проявление искусства, не доведенного до «высшего уровня»: Мне не смешно, когда маляр негодный Мне пачкает Мадонну Рафаэля [42, 383]. Далее он пытается отвлечься от чувства зависти и просит новых впечатлений, потому просит сыграть Моцарта «безделицу». Она крайне впечатляет Сальери и он восклицает: Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; Я знаю, я. [42, 385]. Затем мы наблюдаем, как герой слабеет перед страстью, внушающей ему «остановить» «гуляку праздного»; Сальери придумывает оправдания совести, пытающейся образумить его: Что пользы в нём? Как некий херувим, Он несколько занёс нам песен райских [42, 386]. Обратим внимание, что в речи персонажа присутствуют элементы религиозной лексики: на наш взгляд, это указывает на глубокое внутреннее уважение Сальери к Моцарту как к «жрецу музыки» [42, 386]. Но зависть к композитору возвращает ему чувство обиды на жизнь. Она, растравливая сердце, приводит к страшной мысли – использовать яд, припасенный героем: Теперь – пора! з